c-i-o.ru

Зеркальная кассета своими руками


Зеркальная кассета своими руками

Зеркальная кассета своими руками

Зеркальная кассета своими руками



Закидка – спуск под землю. (Сленг диггеров.)

– Что там? – спросил Леший, показывая на руки Крюгера. Через бинты начала проступать кровь.

– Хрякнулось пополам, – объяснил Крюгер.

– Думают, наверное, ты им сейчас еще кого-нибудь вытянешь. Чтоб лишний раз не мотаться. Не знаю.

Позвонил Хорек.

– В общем, так. Двое – Драгон и Брюс. Сидят у меня. Пьют пиво. Я их ночью подобрал в коллекторе под Волконскими переулками. Дохлые были, а сейчас ничего. Где остальные, они не знают. Ментам про них не говори, они сами утром дома объявятся.

– Ясно, – сказал Леший. – Придется лезть, Хорь.

Леший повернул голову и встретился глазами с врачом «скорой». Милиционеры нетерпеливо переступали с ноги на ногу.

– Типа того.

– Я ведь только оттуда, ты знаешь. Еще в душ не ходил. – Хорек понизил голос – Ритка скулит, съехать грозится… Нам что, больше всех надо? Есть спасатели, милиция… Только они совсем зажрались, в говно ступить боятся…

– С волками жить… и не так завоешь, – сказал на это Леший. – В общем, закидывайся с Манежной и иди по старому руслу. Я отсюда пойду тебе навстречу. Можешь Вано позвонить, он должен быть в Москве. Чем больше народу, тем лучше. Ущучил?

Хорек обиженно дыхнул в трубку и отключился.

Небо на востоке начало светлеть. Леший снял с плеча сумку, достал оттуда легкий «залазный» комбинезон и стал натягивать его поверх обычной одежды. Переобулся в высокие, до колена, сапоги, натянул на голову шапочку и резинку с «филлипсовским» фонариком. Потом подошел к врачу и милиционерам.

– Если кого-нибудь найду, поднимусь наверх через ближайший колодец и буду звонить по сотовому. Мне нужен прямой номер, чтобы не объяснять, пьяный я или трезвый.

– Звони ответственному – майору Крушинскому, – сказал один сержант и назвал номер. – Он в курсе, подошлет сразу машину.

– А еще пара таких бот у тебя найдется? – Второй милиционер кивнул на обувку Лешего.

Нажимая на клавиши телефона, Леший вводил в память номер майора.

– Нет, – сказал он, не поднимая глаз. – Я экскурсии не вожу.

Врач прокашлялся и, бросив окурок на асфальт, забрался в машину. Санитар бросил что-то негромко Крюгеру. Тот подобрал ноги и уселся на носилках по-турецки. Хлопнула дверца. «Скорая» тихо тронулась с места и растворилась в сумерках.

Бетонную стену дренажного тоннеля украшала полустертая надпись: «Лечебные grazzy». И чуть ниже: «А мы здеся». Сержант тронул Лешего за рукав.

– Погоди.

Он поднял свой фонарище.

Леший повернулся к нему. Свет головного фонаря попал милиционеру в глаза и заставил его зажмуриться.

– Зачем им писать всякую ерунду? – сказал Леший.

– Ну как… Чтобы ориентироваться.

– У них света нет. Они не могут ориентироваться по надписям.

– А-а.

Милиционер пошарил фонарем вокруг, словно вещдоки, косвенные и прямые улики и всякие там путеводные знаки должны находиться именно здесь, совсем рядом. Ничего не найдя, он удивленно покрутил головой и скомандовал:

– Ладно. Пошли.

На люке, из которого извлекли Крюгера, была надпись: «ГК» – городская канализация. Студенты могли попасть туда из Неглинки через аварийный сброс или дренажную систему. В общем, сектор поиска был достаточно широк. В одиночку Леший перемещался бы гораздо быстрее, о чем он намекнул милиционеру еще там, наверху. Не убедил: парень оказался настырным и жаждал острых ощущений. К тому же, сказал он, эмчеэсовцы вот-вот должны закинуться в районе Театральной площади – надо же поддерживать с ними связь.

– А как же, – был ответ. – Легко.

Правда, они прошли уже больше четырех километров, а рация пока что так и не подавала признаков жизни. Зато дерьмом воняло – хоть нос затыкай! Впрочем, через минут сорок принюхиваешься и легче становится.

Туннель шел с уклоном вниз, причем трубы не стыковались торец в торец: почему-то их уложили ровно так, что через каждые тридцать метров образовалась ступенька с журчащим водопадиком и надо было быть настороже, чтобы не плюхнуться лицом в канализацию или, что еще хуже, – не сломать ногу. Это утомляло. Плюс при каждом шаге нога мягко проваливалась во что-то мягкое, а потом с чавканьем из этого мягкого выходила. Леший знал, во что проваливаются ноги, но это его не волновало. Еще он знал, что каждый подземный метр равняется трем на поверхности. А может, и четырем – кому как. Новичку и один к пяти приравнять – не ошибешься. Сзади, не отставая, упорно плюхал милиционер.

– Я геройство уже показал, – тяжело дыша отозвался тот. – У меня пять командировок в Чечню, четырнадцать боестолкновений… Три медали и орден…

Леший сказанное оценил и выдержал уважительную паузу.

– Зачем, зачем… Я и воевал, и с парашютом прыгал, и с вертолета по тросу десантировался… А под землей еще не лазил… Надо же на преисподнюю посмотреть!

Леший хмыкнул. Какая это преисподняя… Спустился бы на третий уровень или в «Адскую щель» заглянул, тогда бы и поговорили…

Около семи часов они вышли в дренажный тоннель и устроили минуту молчания. Но просто стоять и не шевелиться было мало: кругом вода, она шумела впереди и сзади, далеко и близко, отдавалась эхом среди каменных сводов. Справа, из торчащей в стене тонкой трубы, на сержанта вдруг с бульканьем вылилась порция какой-то жидкости. Тот шарахнулся в сторону, брезгливо отряхивая мокрое плечо и нюхая руку.

– Да ты что?! – возмутился Леший. – Чистейшая родниковая вода! Только не шуми. Слышишь?

– Да, я слышу, – шепотом проговорил сержант. – Слышу. Два голоса. Или три.

Резиновые сапоги, которые он нашел в багажнике «Опеля», оказались худыми и громко чавкали при ходьбе. Черный сатиновый комбинезон, в котором обычно таскают трупы, надетый поверх милицейской формы, не защищал от сырой грязной вони. Хорошо, что им не пришлось идти через ракоход, иначе форму можно было бы смело выбросить на помойку. Но молодец парень, упертый…

Они прошли с десяток метров, когда правая стена тоннеля провалилась в темноту. Там была замуровка, недавно кем-то вскрытая. Совсем недавно. Скорее всего, результат ночного похода Хорька.

– Ага, – сказал сержант.

Он остановился и осветил пролом, за которым висела густая непробиваемая мгла. Шея у него вытянулась, ноздри затрепетали.

– Это не они, – сказал Леший. – Здесь серьезным инструментом работали. А у них, кроме зажигалок конченых, ничего нет. Пошли отсюда.

Но милиционер не торопился. Он просунул голову и руку с фонарем в узкий пролом и на какое-то время застыл в этом положении. Леший смотрел на его обезглавленную фигуру и вдруг понял, что никакой такой замуровки в этом месте никогда не было. Сто процентов не было. Этот тоннель он проходил не раз и не два, когда искал тайник семейства Гиревичей. Он не просто проходил – он искал именно старые замуровки, за которыми могли находиться подвалы. Он смотрел, он простукивал стены, он сверялся со старыми, еще довоенной поры схемами подземных коммуникаций. Не было. Откуда же она могла взяться?..

– Там дальше еще одна стена, – послышался изнутри разочарованный голос милиционера.

– А ты думал – что? – буркнул Леший, стараясь скрыть облегчение. – Копи царя Соломона?

Сержант не без труда выдернул голову обратно и стал стряхивать с волос цементную пыль.

– Ну почему обязательно Соломона… Мало ли что. Про библиотеку Ивана Грозного слышал?

– Первый раз слышу, – сказал Леший.

Он поправил на голове фонарь и пошел дальше.

– Да ладно тебе! – рассмеялся за его спиной милиционер. По чавкающему звуку сапог Леший определил, что он наконец отлип от замуровки и двигается следом.

– Про библиотеку все знают. Писали сколько… Передачи по ТВ… И этот ваш главный диггер, Лозовский… Он тоже ищет ее. Все ищут.

– Фигня. Нету никакой библиотеки, – сказал Леший.

– Потому что никогда и не было.

– Палеолог, – поправил Леший. Про себя он сильно дивился: грамотные пошли нынче сержанты. Даже подозрительно!

– Точно. Которая замуж за Грозного вышла… Она ведь была? Была. Библиотеку за ней в приданое давали? Давали. Значит, где-то эта библиотека быть должна.

– За Грозного она не выходила, она ему бабкой приходилась, – Леший присел на корточки перед небольшим перепадом и съехал, придерживаясь рукой за скользкую стену. – На жопу только не садись, стекло, порежешься, – предупредил он лейтенанта. – Что касается приданого, то не знаю, не буду врать. Про две дюжины подвод, которые ехали за Софьей из Рима – слышал. Что везла она там остатки Александрийской библиотеки – тоже слышал. Но описей не сохранилось, а в подводы можно было что угодно нагрузить, всякого барахла, почему именно книги? Она же нищая, считай, приехала в Россию, так все историки пишут. Погорелица, сирота. А книги были большой ценностью, дороже золота. В них капитал помещали, как сейчас в инвестфонды… Так что не знаю…

8

Ракоход – узкий лаз, по которому можно двигаться только на четвереньках. (Сленг диггеров.)

Сержант некоторое время молчал, видимо удивленный неожиданно длинным монологом угрюмого диггера. Потом сказал:

– Так ты хочешь сказать, что никогда не искал эту библиотеку? И не пытался даже?

– Делать мне больше нечего, – отрезал Леший.

Он врал, конечно. Было время, когда он не мог думать ни о чем другом, кроме библиотеки. Он с недоумением смотрел на людей, спешащих по утрам в свои офисы и цеха, он не понимал, как можно жить от зарплаты к зарплате, от должности к должности, зависеть от каких-то тарифных сеток, контрактов и договоров, не имея перед собой такой заманчивой, прекрасной… такой всеокупающеи цели, как у него. Было время, да. Очень давно, но было. Было время, когда он твердо знал, что найдет библиотеку. Все восемьсот томов, описанные в «Списке Дабелова».

Было даже время, когда он знал то самое место, где найдет ее, – выцветший квадратик на испещренном линиями листе старой писчей бумаги, рассыпающейся под пальцами, – из-за которого он по молодости-глупости влез в большие долги… Но только тогда он смог себе представить, каким толстым слоем дерьма покрыта эта тайна и сколько поколений дерьмопроизводителей живут, питаясь за счет продажи и перепродажи баек об этой злосчастной библиотеке.

Все это в прошлом. Любой, кто наползал под землей больше трехсот часов, при упоминании о библиотеке только рассмеется. И если какой-нибудь сопляк захочет сойти за знающего – тоже рассмеется. В уме-то каждый, наверное, держит ее на всякий случай, но признаться нельзя. Есть более реальные, осязаемые вещи. Столовое серебро тех же Гиревичей, золотые часы «Буре» с гравировкой и стопка царских червонцев в секретной замуровке подвала на Маросейке. На них Леший вышел очень аккуратно, по наводке одной из подружек своей покойной бабушки. Но такое случается крайне редко, это везение. Существует неизвестно кем выведенная формула: на одного диггера приходится один случайный клад. Не больше. Меньше – возможно. Знай, парень, повезет всего раз… Если повезет.

Но есть еще всякое барахло, которое можно сдать знакомому антиквару – старые медные чайники, эстампы в рамках с завитушками, книги, фотоальбомы, открытки… Все это лежит, заваленное песком и камнем в старых подвалах уже не существующих домов, через которые проходят современные теплотрассы и коллекторы. Большинство хлама вывозят строители, но что-то всегда остается.

Однажды им с Хорем свезло откопать настоящий винный шкаф, доверху набитый бутылками. По большей части разбитыми, конечно. На этикетках – надписи по-французски, было несколько бутылок «Массандры» с «ятями» и десятеричными «i», где стоял штампик: «Погреба Егора Аннаева». Урожай 1889, 1902 и еще каких-то там незапамятных годов. Шесть бутылок остались целыми, и, хотя вино безнадежно скисло (одну бутылку, ясное дело, открыли на месте – чистый уксус), антиквар очень выгодно сосватал их какому-то нуворишу, и даже винный шкаф пристроил… А есть еще захоронки, чаще в прямом смысле слова, с оружием времен обороны Москвы, которые попадаются не так часто, как склянки и наборы открыток, но все-таки попадаются. Это уже совсем другие деньги – правда, и скупщики не такие симпатичные, как давешний антиквар.

В общем, это то, что дает средства на хлеб насущный. И с этого можно жить. Потихоньку, понемногу, без ажиотажа, без фанфар и без особого шика. Жить и продолжать выходы «в большой мрак», как в шутку называет Леший подземелья. А если только и думать, что о библиотеке Грозного… С голоду ноги протянешь, в общем. Такая диалектика.

– А где ты вообще про эти глупости наслушался? – угрюмо спросил Леший. – На политинформации в райотделе?

– Я, между прочим, на юридическом учусь, – сквозь зубы процедил сержант. – И книжки читать люблю…

Странный мент. Не такой, как все остальные. Более правильный, сразу видно. Но для него этот поход – так, эпизод, очередное испытание самого себя. И библиотека – не хрустальная недостижимая мечта, а сухой исторический факт. А для него, Лешего, – это жизнь!

Вот идет он сейчас, Леший, через дренажную трубу где-то под Кутузовским проспектом, давит ногами дерьмо, вспоминает ту Хореву замуровку (а может, она никакая не Хорева?) и под ложечкой у него сосет. И в голове опять тот же самый вопрос: а вдруг там что-то есть? Вдруг это как раз тот самый единственный счастливый диггерский случай (тайник Гиревичей в расчет не берем)?

Надо будет вернуться. Потом. Есть вопросы – будут и ответы.

– Ну а крысы? Я же сам читал: величиной с собаку…

– Собаки разные бывают, – уклончиво отвечал Леший.

Перед очередной развилкой он чиркнул по стене маркером и повернул направо.

– Нет, пекинесы там всякие и чихуа не в счет, смысл тогда про все это писать? – не успокаивался милиционер.

Им и положено быть приставучими. Но этот парень вызывал у Лешего симпатию. Хотя он избегал проявлять чувства к незнакомым людям. Да и к знакомым тоже. И избегал давать посторонним конкретную информацию.

– Это же…

– Вот и я говорю, – согласился Леший. – Смысл.

Фонарь сержанта болезненно замигал, и он постучал по нему ладонью.

– Уж не думал, что диггеры такие скептики, – произнес он минуту спустя.

Леший промолчал.

– Так что, точно ничего такого нет – ни крыс, ни пауков, ни тараканов с ладонь?

– Ладонь тоже бывает разная, – сказал Леший. – У малыша трехмесячного, к примеру, своя ладонь. У меня своя. И то и другое – ладонь.

Он остановился и сделал знак: тихо. Постояли, послушали. Пошли дальше.

– Я видел тараканов в промоинах под Дмитровкой, – сказал Леший. – Стеклянные, у них все кишки светятся. Где-то со спичечный коробок размером. Можно так сказать. А можно сказать – с ладошку грудного младенца. А можно сказать просто – с ладонь. У карлика какого-нибудь ведь ладонь, а не ладошка, верно? Но это уже зависит от рассказчика.

При слове «карлик» в его мозгу просигналила какая-то лампочка – то ли отголоски недавнего сна, то ли что-то еще. Узнавание какое-то, типа того, с Хоревой замуровкой. Правда, ухватить, в чем суть, Леший не успел.

– Но ведь ты не станешь спорить, здесь полно всякой дряни, радиация там, газы, никудышная экология… – не сдавался сержант. – Ну неужели…

– Тихо! Прижмись! – рявкнул вдруг Леший.

Впереди раздался шум. Натренированное ухо диггера сразу уловило его, он инстинктивно втиснулся в стену. Посторонний звук в тоннеле – опасность. Сержант среагировал не так быстро, и камень, вылетевший из темноты, попал ему в плечо. Удар был не очень сильный, но от неожиданности милиционер потерял равновесие и упал в грязь.

– Ни хера себе…

Луч фонаря Лешего выхватил на миг какой-то приземистый раскоряченный силуэт впереди, который тут же нырнул в тень. Леший выхватил из сумки гвоздодер. Сержант уже вскочил на ноги и, матерясь полушепотом, обшаривал комбинезон, пытаясь найти то ли пистолет, то ли дубинку, то ли комплект наручников.

– Заткнись, – сквозь зубы процедил Леший.

На поверхности шел дождь. Шум воды под ногами стал громче, в нем появились неспокойные клокочущие нотки. Леший на секунду прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться и включить то, что по-русски называется «чувствовать жопой».

– Что это было? – прошептал сержант.

Леший поправил наголовник с фонарем и молча двинулся вперед.

– Я видел… Ебсель!.. Это что за уебище такое, а? Бляха, бляха, ни хрена себе, уебище! Ты видел тоже, да? Уе-о…

Сержант посеменил было следом, но тут вдруг остановился и с шумом втянул в себя воздух.

– Не, слушай, это ж паук, точно! Паук! Охрененный! Он по-паучиному так бегает, и быстро, быстро так! Ебсель, ебсель… А как же мы?

– Никак, – сказал ему Леший. – Хочешь, иди. Не хочешь, оставайся здесь. Жди своих эмчеэсников.

– Нет уж, спасибо! Что-то мне здесь не нравится. Пошли дальше.

Сержант вспомнил вдруг про свою рацию, принялся трясти ее на ходу и дуть в микрофон. Но от такого дутья еще ни один прибор не включился.

Впереди тоннель сворачивал на двадцать градусов. Здесь, затаившись за углом, и поджидал их неизвестный доброжелатель. Подсвечивая двумя фонарями, Леший внимательно осмотрел пол и стены. Среди мусора лежала, дергая лапой, подыхающая крыса. Обычная крыса, без аномалий. Только голова ее была оторвана и валялась в стороне, тараща в темноту остекленевшие глазки-бусинки. Рядом на стене расплывалось бесформенное темное пятно.

Сержант плюнул, стараясь попасть в крысиную голову.

– И что скажешь?

– Думаю, кто-то оторвал крысе голову, – сказал Леший. – А потом увидел нас и бросил камнем. Логично, по-моему. И нечего здесь думать. Нам сопляков этих еще отыскать надо.

– Но я же видел, он раскоряченный такой, на лапах… В два раза ниже нас с тобой… Кто это был?

– Паук, ясное дело, – бросил Леший. – Охрененный паук.

Он посветил на свои часы и ускорил шаг. Сержант громко сопел чуть позади, стараясь не отставать. Было около девяти, а у Лешего на этот день имелись свои планы.

– Пауки не умеют бросаться камнями, – сказал он некоторое время спустя. – И ссать на стены не умеют.

– Может, урод какой-нибудь? – поразмыслив, выдал другую версию сержант. – Типа карлика…

Опять карлик. Маленький, страшненький, детские ладошки, легонький, как перышко, проворный… Вот-вот. Что-то здесь было.

– Но ведь у него света не было, – перебил его мысли сержант. – Он без света ходил, верно? Как же он видел?

Шила дышал так, будто собирался отдать концы. Он сидел, уткнув голову в колени, говорил тихо и бессвязно. Ни удивления, ни радости в его голосе не было. Все по барабану.

Это называлось «катакомбная болезнь» – когда человек долгое время без воздуха и света, а усталость и судороги в ногах доводят до исступления.

– Шилов я. Шилов… Юрфак, первый курс, четвертая группа… – пробормотал он, когда Леший принялся его тормошить за плечо.

– Шилов Геннадий Петрович. Восемьдесят третьего года рождения. Все хорошо. Я в порядке… Ноги болят. Пить охота. А так все пучком. Шилов я. Шилов моя фамилия…

– Где остальные?

– Не знаю. Крюгер ушел. Его переехало… Сдох Крюгер. Валик уснул. Ну и х… с ним. Пусть спит.

– Где спит?

– Там.

Он неопределенно махнул рукой. Леший наклонился к нему поближе, и Шила, зажмурившись от света, вдруг как-то странно дернулся и ударил его по лицу. Леший хоть и поздно подставил руку, но удар отвел.

– Тихо, тихо. Сиди.

Леший взглядом показал лейтенанту на флягу, пристегнутую к поясу. Тот отстегнул ее и, отвинтив крышку, приставил горлышко к губам Шилы. Шила сделал несколько жадных глотков и резко мотнул головой. Его тут же вытошнило.

– Побудь с ним. Пойду, поищу этого Валика, – сказал Леший, поднимаясь.

Валик лежал чуть дальше, на пороге южной развилки, лицом в зловонной жиже. Леший схватил его, бросил себе на колено вниз животом, переломил надвое и тряс до тех пор, пока тот не закашлялся и не заматерился. Потом отвесил несколько пощечин и дал глотнуть коньяку из фляги.

– Кто-нибудь еще здесь есть? – спросил он.

Чтобы добиться ответа, понадобились еще пощечины и еще глоток коньяку.

– Шила, – просипел наконец Валик. – Только он спит…

– Третий где? – крикнул ему Леший. – Люсик, друг ваш, – где он?

– Люсик ушел. Давно. Не знаю.

– Вставай, пошли.

– Куда?

Леший кое-как поставил его на ноги и поволок за собой. Сержант сидел на корточках перед Шилой и осматривал его правую руку: через все предплечье шла рваная рана. Шила оставался в прежней скрюченной позе.

– Ну он и влип, – сказал милиционер, кивая на руку.

Леший никак не прокомментировал это замечание, рывком приподнял голову Шилы и насильно влил в рот еще одну порцию. Тот протестующе зашевелился, пытаясь выбить флягу. Леший схватил его за шиворот и приподнял.

– Стоять! Смирно! – гаркнул он.

Потом повернулся к сержанту:

– Колодец в двадцати метрах южнее. Дойдешь до развилки, сразу увидишь. Поднимись наверх и вызывай кого-нибудь – Крушинского своего или эмчеэсников. И «скорую» тоже. А я доволоку этих «овощей». Потом поможешь поднять.

Сержант ушел, а Леший, оставшись один на один с «овощами», сказал:

– Ну что, мать вашу, диггеры хреновы? Сейчас вы пойдете, куда я вам скажу. Пойдете ножками, волочь на себе никого не стану. Не захотите идти, рожи разобью, зубы повыбиваю, но идти заставлю. Здесь никто не останется. Понятно? Если когда-нибудь еще увижу вас под землей пьяных и непотребных – убью и скормлю крысам. Я не шучу. «Залаз», через который спускались на проспекте Мира, – забудьте. Таким говнюкам, как вы, место на дискотеке под «экстази». Повторять больше не буду. Вперед, пошли!

Последнего из пропавших – Люсика – обнаружили в районе Новокузнецкой. Только не под землей, не в дренажном коллекторе и не в тоннелях теплотрассы, а возле мусорного контейнера во дворе дома № 26 по улице Пятницкой. Обнаружили его не Хорек с Вано, и не эмчеэсники, а группа молодых парней и девчонок, периодически толкущихся во дворовой беседке, – точнее, один молодой человек из группы, который отошел по малой нужде за бетонную ограду мусорки. Нашли в тот же день, ближе к полуночи. У Люсика были две огнестрельные раны в животе (пули были кем-то извлечены при помощи режущего инструмента), он был упакован в пластиковый 100-литровый мешок и мертв совершенно однозначно и давно, более шести часов. Леший узнал об этой находке на следующий день от того самого сержанта, узнал и мысленно поблагодарил его за настырность, благодаря которой они спустились под землю вдвоем и благодаря которой у Лешего имелось стопроцентное алиби.

Глава 5

По следу шпиона

23 июля 2002 года. Москва

Евсеев перевернул последнюю страницу и закрыл тонкую папку из грубого коричневого картона с грифом «Секретно». Хотя ни один кодекс не предусматривал секретного судопроизводства, такой гриф ставился на всех делах, расследованных органами КГБ. Рассматривать их имел право только специально выделенный судья, имеющий допуск. Защиту осуществляли два-три адвоката, тоже с оформленным допуском. Естественно, зубры адвокатуры в их число не попадали: отбирали «ручных» – послушных и покладистых, так что неприятных сюрпризов, а тем более, упаси Боже, оправдательных приговоров ждать не приходилось. Опять же, в нарушение общего порядка, «комитетские» дела не поступали в судебные архивы, а возвращались в орган расследования, где хранились вечно.

Судя по сохранившемуся глянцу картона, папку трогало не очень много рук. По правде говоря, она выглядела как новенькая. И все-таки на пальцах остался тонкий целлюлозный пух, белесый, как пыльца на крыльях моли. Капитан невольно вытер руки о джинсы и перелистал папку еще раз.

Это было уголовное дело по обвинению Кертиса Вульфа по статье 83 Уголовного кодекса РСФСР, возбужденное 16 июля 1972 года: постановление идет первым листом следственного тома. На второй странице – анкета и фото молодого фотогеничного мужчины с правильными чертами лица и уверенным взглядом, хотя обычно после процедуры ареста и стрижки под ноль фотогеничность исчезает, да и от уверенности ничего не остается.

Да, это серьезный разведчик… Или, прибегая к газетному языку тридцатилетней давности, – матерый шпион. Который, к тому же, остался неразоблаченным…

Евсеев долго всматривался в фотографию, испытывая странное ощущение: совсем недавно, еще неделю назад, это древнее дело было всеми напрочь забыто и никому не нужно. Случайная находка кассеты, споры вокруг нее, разные версии и мнения, в том числе и настойчивые предложения выбросить старый хлам в мусорную корзину… Но теперь бесконечная цепочка причинно-следственных связей объединила 1972 и 2002 годы, причем в одной точке сошлись восемьдесят девятый номер гостиницы «Интурист», скользкий американский турист Кертис Вульф и запись вербовочной беседы… А главное – «дядя Курт» из малореальной абстракции, бесплотного голоса с осыпающейся магнитной ленты, превратился в конкретного человека!

Впрочем, стоп! Для окончательного превращения надо «привязать» Вульфа к кассете… Проблем с этим не будет: вон, толстый опечатанный пакет с магнитофонными бобинами допросов…

«Провести фонографическую экспертизу» – записал Евсеев в свой блокнот. Он испытывал настоящий охотничий азарт, который держит сыскарей на службе сильней, чем копеечная зарплата. Охота – азартное дело, а охота на человека – вдвойне или втройне…

Он вернулся к уголовному делу. Тут все точно, четко и скрупулезно. Протокол задержания подозреваемого. Протоколы допросов подозреваемого и свидетелей, в основном америкосов: какой-то Эдвард Файн, Анастасия Уиллар, Роберт Кикселла… Они по существу дела ничего не знают и подтверждают лишь факт въезда и пребывания Вульфа в СССР. Протокол изъятия и осмотра американского паспорта, фотографии документа крупным и сверхкрупным планом… Это главный и единственный свидетель обвинения. Заключение экспертизы. Постановление об аресте. Снова допросы – обвиняемого, экспертов, переводчиков, работников «Интуриста». Обвинительное заключение… Протокол судебного заседания. И, наконец, приговор…

Евсеев невольно усмехнулся. Вульфу здорово повезло. Судили его не за шпионаж, грозящий пятнадцатью годами тюрьмы или даже расстрелом, а за въезд в СССР по поддельному паспорту. Потом добавили еще статью об использовании заведомо подложного документа.

Паспорт Вульфа выглядел вполне натурально, все подписи и печати были настоящими. Однако в заключении криминалистической экспертизы указывалось на несоответствие толщины линий шестиугольников фона, равняющихся 0,3 пункта, американскому стандарту, равняющемуся 0,2 пункта, а также на отклонения в составе типографской краски обложки, где содержание синей составляющей оказалось на 16 процентов ниже стандартного. Текст отпечатан, как и положено, на струйном принтере, но краситель изготовлен на масляной эмульсии, в то время как для паспортов применяют водную основу, что затрудняет подделку, ибо тогда буквы осыпаются при любых подчистках и исправлениях… И химический состав бумаги незначительно отличался от стандарта. И толщина обложки. И так далее, и так далее. Всего восемь несоответствий.

Судя по протоколам допросов, Вульф сперва решительно отрицал факт подделки, затем выражал недоумение по поводу столь строгого отношения к столь ничтожному нарушению, потом вспомнил, что перед самым отъездом из США где-то потерял паспорт, а затем неожиданно нашел… Ну и наконец чистосердечно признался, что является членом нью-йоркского филиала коза ностры, в СССР приехал в поисках русского гангстера, родители которого якобы родом из-под Москвы, и паспорт ему изготовили специалисты Организации в частной типографии в Нью-Джерси. После такого объяснения Вульфа должны были экстрадировать из СССР и передать в руки американского правосудия как американского преступника – на что, очевидно, Вульф и рассчитывал. Но этого не произошло.

Он получил три года – максимум возможного, отбыл срок полностью в мордовской ИТК-7 для иностранцев, после чего убыл на родину. К последней странице обложки, с внутренней стороны, был приклеен конверт, в конверте – три фото, сделанные в режиме непрерывной съемки. Кертис Вульф поднимается по трапу самолета. Шаг, второй, третий. На нем мешковатый светлый костюм явно советского производства, лицо неожиданно располневшее, довольное, череп практически голый – волосы еще не успели отрасти.

Ничего больше в деле не было. Ни выпускника ракетного училища, ни факта его вербовки…

Евсеев вернул фотографии на место и закрыл дело. О шпионской деятельности Вульфа сотрудникам КГБ так и не стало известно. Судя по толстой папке дела оперативной разработки, коллеги что-то подозревали: к американцу в камеру подсаживали агентов, круглосуточно записывали его на магнитофон, пытались расколоть на допросах, да и в колонии не оставляли в покое. Но работали втемную, не имея никаких зацепок, поэтому крутились вокруг одного: почему ушел от наблюдения? А тот спокойно отвечал, что ни о каком наблюдении не знает и ни от кого не уходил. Так что результат у предшественников Евсеева получился нулевым. Правда, они поквитались с американцем для морального удовлетворения – все-таки три года от звонка до звонка…

А своему коллеге из будущего помогли: теперь можно сделать однозначный вывод, что вербовочная беседа происходила как раз тогда, когда Кертис Вульф ушел от наблюдения: 15 июля 1972 года в период между 20 и 23 часами!

Лейтенант поднял глаза и встретился взглядом с немолодым прапорщиком – дежурным архива. Тот явно куда-то торопился. Костяшкой указательного пальца он непрерывно постукивал себя по передним зубам и тихо насвистывал. Возможно, у него болят зубы, подумал Евсеев, он записан к зубному врачу и сейчас опаздывает. Но потом взглянул на часы и увидел, что уже половина седьмого.

Да, зубы здесь совсем ни при чем. Он торопится домой, потому что на работе скучно, монотонно, однообразно и серо. А что дома? Яркая жизнь, увлекательные события, всплески адреналина? Да нет, ничего этого, конечно, нет – такая же серость, однообразие и тоска: бутылка пива да телевизор. Потому что совершенно точно, что нет у этого прапорщика ярких мазков в жизни и никто не ждет его на углу Оружейного и Фадеева в красивом платье и с пышной шапкой волос, перехваченных пружинистым обручем… Нет у него Шурочки, нет самой красивой девушки в мире.

И Юра от души посочувствовал прапору.

…Три месяца назад, когда только-только проклевывалась весна, в традиционную дату коммунистического субботника, мэр объявил внеплановую, вроде не приуроченную ни к какому событию, генеральную уборку столицы.

Что удивительно: канули в Лету бесплатное образование и здравоохранение, профсоюзные путевки, исчезли народные дружины, в сотни раз взлетела квартплата, однако из всех достижений социализма в постсоветской России прижился только субботник, как его ни называй, потому что в нем заключена притягательная для правящих классов идея эксплуатации бесплатного труда.

И у них в Управлении – цитадели государственной безопасности, призванной разоблачать чуждую идеологию, охотно поддержали эту основополагающую для рабовладельческого и коммунистического строя идею: отложили поиск шпионов, разработку экстремистских организаций, противодействие терроризму и дружно вооружились тряпками, ведрами, граблями да лопатами. Потому что с незапамятных времен считается, будто этот сверхурочный бесплатный труд гораздо важнее основного и платного, ибо именно здесь проявляется идеологический стержень каждого работника, его сознательность и преданность партии и правительству… Тем более, что ожидался объезд городского руководства, а Юрино начальство, как и любое другое, любило показать себя с наилучшей стороны перед более высокими начальниками.

Юра на всю катушку принял участие в этом наиважнейшем мероприятии, а когда объезд произошел, работы быстро свернулись, и где-то в час дня он уже пил чай у своего давнего друга Лени, потому что тот схлопотал ангину и сидел дома с температурой.

Леня успел стать кандидатом искусствоведения, занимался вопросами кино, мотался – с огромным удовольствием! – по всевозможным кинофестивалям, мечтал стать продюсером и сделать такой фильм, который бы собрал всех «Оскаров», какие только есть, и снял такую кассу, какую еще никто не снимал. Юра не мог рассказать другу о своей мечте, потому что у контрразведчика и мечты засекреченные. Он только подумал, что каждому свое: одним ездить по кинопросмотрам, другим – ловить шпионов…

От Ленчика Юра шел пешком. Воистину говорят: ничто не бывает случайно! Что стоило ему повернуть направо, к метро, – как обычно, когда он возвращался от старого друга? Но Юра залюбовался чистым весенним небом, набухшими почками старых деревьев и пошел пешком. Немного саднило ладони, потому что брезентовых рукавиц не хватало: ко всеобщему изумлению, на этот субботник вышел весь высший командный состав. Молодежь, естественно, лопаты и грабли оставила себе, а рукавицы уступила начальству – ведь, не дай бог, заноза, а?.. Как завтра смотреть в глаза любимому руководителю?

Юра вспомнил своего начальника, полковника Кормухина, весьма грузного товарища, который неистово, дико покраснев лицом, выдирал из промерзшей земли громадную трухлявую доску, а Юра не выдержал, подошел, рванул эту доску, как говорится, одной левой…

Полковник был в новых брезентовых рукавицах, а Юра, естественно, без оных. Полковник обрадовался, что доска выдрана, победоносно отряхнул ладони и назидательно сказал:

– Годами хлам накапливается, лежит, будто так и надо… А мы мигом порядок наведем! Не-е-т, субботники недаром придуманы!

Юра вспомнил, улыбнулся. Перекинул легонький рюкзачок, в котором нес старый спортивный костюм, глянул в витрину большого универмага: высокий молодой человек в светло-сером весеннем пальто, темный пушистый шарф, темные брюки, ботинки на толстой «весенней» подошве… Солнце, пряный ветерок… Здание закончилось, и Юра с удивлением обнаружил, что вышел в какой-то незнакомый переулок. Это он-то, коренной москвич, который помнит наизусть каждую подворотню, каждый проходной двор, каждую скамеечку от Моховой до Пресненского вала!.. Какие-то дома, двух– и трехэтажные, «сталинской» постройки, трамвайная линия… Ветерок посвежел и бодро собрал красивые белые облачка в серую, быстро темнеющую тучку.

Странное чувство. Будто вдруг провалился в смежное пространство, в параллельную какую-то Москву. Школьником Юра перечитал много фантастических книжек и встречал подобные сюжеты: человек приходит домой с работы, а в квартире живут чужие люди, под окнами вместо троллейбуса ходит трамвай, а в магазине напротив неожиданно расположен кинотеатр…

Юра Евсеев завертел головой, отыскивая спасительную букву «М».

Ничего подобного. Зато проехала корытообразная телега, запряженная гнедой лошадью, и возчик в длинном, неопределенного цвета лапсердаке лихо крикнул:

– Тпру-у-у, разбойница! Видишь, люди ждут…

Возле кучи мусора стояли молодые парни в затрапезной одежке, они принялись сосредоточенно швырять в телегу ржавые батареи, обрезки труб, полусгнившие доски. Лошадь дергала ушами и переминалась с ноги на ногу.

– Потише, молодцы, экипаж не развалите! – трубно крикнул возница.

Странное чувство усилилось. То есть вокруг действительно была какая-то другая Москва! Юра встряхнул головой: ведь он не пил ни капли, а по воспитанию – материалист до глубины души!

Он почти поравнялся с компанией «молодцов» и тут заметил, что в стороне стоят несколько девушек, одна – просто… просто… Рассмотреть бы хоть чуть-чуть: высокая, стройная, с копной волос, подвязанных широким шелковым шарфом… точно, шелковым – сзади выбился кусок ткани и развевается, светится насквозь… А лицо – лицо напоминает старинный женский портрет, кажется «Незнакомка» называется…

И тут упали первые, редкие, но очень крупные капли дождя. Возчик взмахнул вожжами и погнал нагруженную телегу. Компания дружно завизжала, кто-то даже швырнул на асфальт лопаты и метелки, и все бросились, толкаясь, к выехавшему из-за угла зеленому микроавтобусу.

– Испугались? – крикнула эта, с копной и шарфом. – Петя, Валя, размокнуть боитесь? А инструменты мне собирать?

– Сейчас как хлынет дождь! – провизжали в ответ бегущие. – Вымокнуть хочешь?

Девушка рассмеялась радостно. Подняла лицо навстречу каплям.

– Какой же это дождь? – воскликнула она. – Это же брызги шампанского…

Она огляделась по сторонам, заметила Юру и улыбнулась.

– Молодой человек, не хотите потанцевать?

– Что?! – Он остановился и, чувствуя, что вид у него довольно глупый, усилием воли собрал лицо в обычное выражение. Но получился «комитетский» камень.

Девушка отвернулась.

– Тогда я сама…

Она выпрямилась, резко подняла локоть правой руки и приложила к животу квадратную брезентовую ладонь:

– Трам-там-там-там… Тра-та-та-та-та… там… там… – Выразительно вскидывая голову и развернув плечи, она прокрутилась несколько раз будто в танце с воображаемым партнером.

Это было как-то… совершенно невероятно. В Москве, в той Москве, какую Юра знал с детства, таких девушек просто не было. Те девушки были слишком обычные, они пили пиво и «Изабеллу», некоторые даже знали модный коктейль «Мохито», они танцевали модные танцы и боялись дождя, но и понятия не имели, что можно танцевать танго под дождем!

«Эта девчонка точно из прошлого века, – подумал Юра. – Чистая и неиспорченная…»

Бегущие остановились. Ребята на миг застыли, открыв рты. Девушки кривились.

– Сумасшедшая!

– Шурка, ты опять за свои штучки!

Но пристыженные парни вернулись. И бросились подбирать инвентарь.

Крупные редкие капли превратились в нормальный весенний дождь. Все мгновенно втиснулись в микроавтобус, и тот рванул с места. Сначала Юра Евсеев опешил. Потом отчетливо понял, что он больше никогда не увидит эту девушку. Он бросился за машиной со всех ног. Причем бежал чуть правее, чтобы водитель заметил его в большое боковое зеркало.

Водитель заметил, когда Юре уже казалось, что мировой рекорд скорости вот-вот сорвется. Водитель принял его за опоздавшего и резко затормозил. Похоже, на последнем дыхании Юра рванул дверь:

– Подвезете?!

Водитель вывернул к нему шею, наливаясь багровым возмущением:

– Чужой, что ли?!

– Свой! Свой! – звонко заступилась та, с копной волос.

В три погибели согнувшись, Юра полез между рядами кресел: там, около нее, был узкий, крохотный кусочек свободного пространства. И он ввинтился туда.

– Спасибо! Как тебя зовут?

– Александра. А тебя?

Если бы Юре Евсееву кто-то когда-нибудь предрек, что случится в его жизни такой момент и он, впервые встретив девушку, обратится к ней запросто, запанибрата на «ты», – он бы не то что не поверил, он бы, наверное, возмутился. Его семья, воспитание, школа и Академия – с отличием, причем не только по специальным знаниям, но и по обязательной этике поведения: количество вилок, не соответствующее количеству ножей, разновидности рюмок и фужеров – назубок, когда надо встать, а когда можно сесть, женщине первым руку не подавать, с инициативными знакомствами без служебной необходимости не лезть – ждать, пока тебя представят…

Но это лицо! Эти живые глаза с миллионом вопросов в каждом зрачке!.. Ни грамма косметики… Юра скосил взгляд: позади Александры сидела девушка и тоже во все глаза смотрела на него, на Юру. Но ее веки так густо были обведены темным карандашом, что казалось, будто в лицо тебе смотрит двустволка или обрез, плавно перетекающий в полукилограммовый слой белил, румян или чего-то там еще, что действительно опасается дождя.

А потом водитель остановился, показывая правый поворот, и Юра увидел за окном знакомую арку и вдруг словно прозрел, узнал место, куда попал: да это же Хлыновка, Хлыновский тупик! А сейчас они поворачивают на Большую Никитскую! Юра вынырнул в современную Москву, захватив с собой девушку из прошлого.

…Пожилой прапор давно уже перестал стучать костяшками пальцев по совершенно здоровым зубам. Прикрыв веки – для конспирации, он с интересом наблюдал за этим лейтенантом, повадившимся в архивный отдел. Евсеев, Петра Даниловича сын. Упорный малый. Любую старую папку с вековыми «делами» читает, как захватывающий детектив. Записывает что-то. Думает. Вот уже полчаса, не меньше, сидит и улыбается. Папку давно закрыл, руки на старой картонке. И – улыбается.

Евсеев поднялся, положил папку на конторку и расписался в девственно-чистом бланке ознакомлений, который прапорщик приклеил к твердой обложке. За тридцать лет он первым заинтересовался делом Кертиса Вульфа. Но далеко не последним…

– Не прячьте далеко это дело, мы его завтра заберем.

Прапорщик пожал плечами:

– Приносите запрос и забирайте. У нас они все на своих местах.

Евсеев вдруг подумал, что если бы на плечах прапорщика были другие погоны: генеральские, с шитыми золотом большими звездами, то он бы казался очень молодым. Все относительно…

– До свидания, – сказал лейтенант.

Интересный парень, вслед ему подумал прапор. Чего только не приходилось видеть за годы службы. Но таких вот улыбок в пыльном и скучном архиве – никогда не встречал.

А Юра Евсеев шел по длинному полутемному коридору медленно, разболтанной походочкой и думал о том, что за эти три месяца, что он познакомился с Александрой, они виделись всего раз десять. И это совершенно противоестественно. Потому что он хотел видеть ее каждый день. Каждый час. Ему нравилось в ней все: ее раскованность, ее жадный интерес ко всему на свете, ее одежда – небогатая, но всегда элегантная и необычная, не «содранная» со страниц модных журналов…

Александра, как оказалось, – художник, только что окончила Строгановку. Когда Юра еще там, в микроавтобусе, предложил встретиться завтра, в воскресенье, Александра не стала ломаться, сразу согласилась и предложила пойти на выставку французских живописцев. Потом немного смутилась: если тебе, конечно, интересно… Еще бы! Ему было интересно все!

Она пришла в светло-сером жакете до колен, из-под которого каким-то необычным веером выбивалась ярко-фиолетовая юбка.

– Нормально? – озорно спросила она, еще издали заметив его восхищенный взгляд.

– Не то слово! – ответил он. И кивнул на вьющийся вокруг колен веер: – Здорово!

– Я сама сшила! – похвасталась Александра. – Это просто! Я придумала! Не стала подшивать, как обычно, а – оверлоком, два раза!

– Тебе надо в модельеры пойти, – сказал Юра. При всей своей эрудиции он, к сожалению, не знал точного значения слова «оверлок».

– Ни за что! – парировала она. – Чтобы все ходили с такими подолами?

– Увидят – и «сдерут»! – так же весело ответил Юра.

– Пусть сначала допрут, как это сделать!

И они рассмеялись, и как-то так получилось, что он обнял ее прямо тут, на тротуаре. И испытал невероятную нежность. Впервые в своей жизни – не интерес типа «что, где, когда», а – нежность, и неожиданный острый укол в сознании: с кем она была до него? Была? Не была?

В галерее Александра вдруг отобрала у него карточку с наименованиями картин и фамилиями художников, которую вручили смотрительницы на входе.

– Тест! – сказала она.

Юра усмехнулся без особого энтузиазма. Но согласился. Дело в том, что при первом обмене информацией «кто есть кто» он, естественно, не сказал всей правды. Сказал первое, что пришло в голову, – работает в архиве. Это было полуправдой, ибо в архиве приходилось бывать часто: молодого посылали на нудную работу все, кому не лень. Что ж, Шурочка решила, что работник архива должен хоть как-то разбираться в живописи.

– Ну-у… – говорила она, глядя на пейзажи и натюрморты, – это слишком просто… А это вообще…

Даже ходила она не так, как все. Она была почти одного роста с Евсеевым на высоких каблуках (десять сантиметров как минимум), но никаких подсогнутых коленей, никаких усилий, идет легко, как в тапочках.

– А вот! Угадай, что это?

Она подвела его к картине. «Хорошо еще, что фамилию художника не спрашивает», – подумал Юра и погрузился в созерцание.

Ровный светло-голубой фон. По нему черточки, резко черные, будто сделанные рейсфедером. Длинные, покороче, снова длинные. Юра вгляделся: они, эти черточки, затягивали, завораживали. И чем больше он смотрел на их застывшее движение, тем большую испытывал тревогу. Тревога. Даже страх. Даже – безнадежность.

– Тьфу, – в сердцах сказал он. – Это… Что-то неприятное. Страшное. Что-то необратимое. Безнадега. Кого-то убили, что ли?

Он повернулся к ней. Она, торжествующе улыбаясь, поднесла к его глазам карточку, пальцем показала нужную строчку.

– Катастрофа на вокзале, – прочел Юра. Снова уставился на картину. – А впечатляет!

– Это и есть – «впечатле», – сказала Александра. – Импресьон. Ты – молодец. Думаю, сбежишь ты когда-нибудь из своего архива.

Юра шагнул к ней, встал совсем близко. В галерее было мало людей. Пустыня. И Юра сказал, очень волнуясь:

– Катастрофа – это если я тебя потеряю.

– Вот даже как? – лукаво засмеялась она. – Какой ты быстрый!

Потом они сидели в кафе – недорогом: сосиски, пицца, пиво…

– У тебя много… поклонников? – Юра с трудом подобрал нужное слово.

– Хватает. Я многим нравлюсь. Просто кошмар!

Она рассмеялась.

– Да, – согласился Юра. – Кошмар.

Про себя он решил, что на самом деле успех у мужчин Шурочка кошмаром не считает. Наоборот – печалилась бы, если бы его не было.

– И что, осаждают со всех сторон? Конфеты, букеты, театры?

Шурочка махнула пухленькой ладошкой:

– Конечно. Все, как обычно. Нового здесь не придумать.

– Ну а потом что? – допытывался лейтенант Евсеев, как будто допрос вел.

Девушка подкатила глаза и вздохнула.

– Что, что… Ничего. Повстречались и расстались. Поцелуи забылись, слезы высохли… Да и не было их – слез-то…

– А по-серьезному с кем-нибудь было? – затаив дыхание, спросил Юра. И это уже не был вопрос оперативника, это был крик души неопытного влюбленного.

– Ну ты даешь? – Александра глянула удивленно. – Мы же только познакомились…

– Я думаю, нас свела судьба, – волнуясь, сказал Юра. – И надолго. Отец познакомился с матерью – и сразу женился!

– Вот даже как… У меня был один ухажер, вроде серьезный, руку и сердце предлагал…

Она покраснела, потом рассмеялась снова:

– С ним уже почти дошли до главного… Но тут позвонила мама: «Ты курицу из морозилки вытащила? А картошку для салата сварила?» Как-то настроение пропало, и я его выставила. До завтра. А вечером пришла Наташка, моя подруга, и рассказала, что он уже всем кому мог руку и сердце раздал…

– Хорошо, – с трудом выговорил Юра. Он дрожал от возбуждения и радости.

Она говорила с ним совершенно искренне, и получалось, что у него нет соперника. И хотя лейтенант знал, что слова ничего не значат, сейчас в нем взял верх обычный штатский – работник архива: он поверил девушке на слово.

– Я… Со мной такое впервые, что я вот так запросто говорю с девушкой о подобных вещах… И ты говоришь так просто… И… Мне это нравится.

Он наклонился к ней, обнял за плечи, она не возражала. Юра, зарывшись лицом в копну ее волос, подумал, что это и есть счастье, что катастрофы нет и быть не может, он не допустит никаких катастроф! Он сделает ей предложение, представит начальству, она пройдет собеседование, Кормухин даст санкцию на брак, и это он, а не ее мама, будет напоминать Александре, чтобы она вытащила курицу из морозилки и сварила картошку для салата! Если в салате есть хорошо сваренная картошка – это всегда первостатейный салат…

Как и следовало ожидать, фонографическая экспертиза однозначно идентифицировала голос «дяди Курта» с голосом бывшего обвиняемого Кертиса Вульфа.

– Молодец… твой отец! – завуалированно похвалил Евсеева Кормухин, откинувшись на спинку кресла и вроде бы доброжелательно улыбаясь. Вроде бы – потому что за сложенными в улыбку губами не было ни веселья, ни расположенности, ни доброжелательности. Просто жест, гримаса. Про совместный труд на субботнике он давно забыл.

– Значит, змея ухватила себя за хвост… Дело закольцевалось!

У начальника отдела была манера говорить загадками и недомолвками. К тому же теперь он должен был уравновесить похвалу какой-нибудь гадостью.

– Только толку от этого никакого нет! Где мы теперь найдем твоего Вульфа?

Окрыленный было, Евсеев съежился, будто получил на взлете камень из рогатки.

– Не могу знать, товарищ полковник…

– Не знаешь? Вот то-то! А эту книжицу ты внимательно изучал, даже в отделе цитировал! А с какой целью?

Кормухин поднял маленькую брошюрку, которую сознательный работяга Кутьков принес из «Интуриста» вместе с микрокассетой. Из брошюры торчали несколько закладок.

– Гм… Да просто интересно было…

– Да, действительно, очень интересно, – со значением произнес полковник и, открыв одну из закладок, прочел:

  • Стремные ксивы мент облажал,
  • Пасть лыбит на вытерки клёвые.
  • Как член губами, клешней зажал
  • Ксивенку с английским левою…

В кабинете наступила зловещая тишина.

– Так исказить классику – «Стихи о советском паспорте»! Вы что, это одобряете?

– Никак нет…

Евсеев вспомнил, что Кормухин начинал работать в Пятом, идеологическом управлении. Боролся с диссидентами, изымал запрещенную литературу. А сейчас, наверное, мысленно перенесся в те годы…

– А тут имеются перлы и похлеще, – голос полковника налился гневом, а щеки покраснели.

  • Пахан и шобла – это ж два братана —
  • Кому из них шестерить ты пошел бы?
  • Мы говорим – шобла,
  • Подразумеваем пахана,
  • Мы говорим – пахан,
  • Подразумеваем шоблу…

Книжка смачно, как отыгравшая колода, шмякнулась о столешницу.

– Вы знаете, что за такие стихи давали пять лет?! – угрожающе спросил Кормухин.

Евсеев переступил с ноги на ногу.

– Слышал, товарищ полковник. Только я их не писал и не издавал. Мне отдал заявитель, вместе с кассетой. А я передал на ваше усмотрение.

Лицо начальника отдела принимало нормальный цвет. Он возвратился в реальное время и постепенно выпустил пар.

– Передали. Но без осуждения… Ладно. А почему вы в таком виде? Вы, офицер контрразведки, в служебное время ходите в джинсах!

– Виноват. Переоденусь.

– И немедленно! На глупости не отвлекайся, не за это нам платят зарплату! Давай, копай дальше! Ищи вражеского пособника дядю Колю!

– Есть, товарищ полковник! Разрешите выполнять?

– Выполняйте!

Евсеев четко повернулся через левое плечо и строевым шагом вышел из кабинета.

В 72-м число москвичей составляло около 7 миллионов. Из них 45 процентов мужского пола – это 3 миллиона 350 тысяч человек. Где-то миллиона полтора-два, если брать по-грубому – мужчины старше 30-ти, рожденные в предвоенные и военные годы. Имя Николай на тот период не было самым популярным, всего девятое место в списке употребляемости (потому что патриотичный советский народ любил своих героев, а Невский был все-таки Александром, Донской – Дмитрием, а Сусанин – Иваном), – откуда логично вытекает, что не более двухсот тысяч москвичей в возрасте 30-50 лет носили это славное имя.

Двенадцать процентов из них были неженаты – и Евсеев с большим облегчением отбрасывает в сторону 22 тысячи небритых похмельных индивидов. Остается 178 тысяч, не так уж и много… Но, чем ближе цель, тем тяжелей шагать. Владельцами карбюраторной «Волги» (впрочем, других «Волг» тогда и не было) являлись всего 9 тысяч 567 Николаев. Из них имели рожденную в законном браке дочь Марину в абитуриентском возрасте 17-20 лет – шестьсот двенадцать человек. Из них были женаты на Нинах Степановнах всего… Всего ноль человек. Ноль целых ноль десятых. Евсеев, полторы недели доивший по капле эту веселую статистику, сперва даже не поверил. Он стал перепроверять отчеты, поступавшие к нему в отдел со всех административных округов столицы (поскольку сводная информация за тот период отсутствовала), потратил еще один день – и получил тот же результат. «Дядя Коля», счастливый обладатель «Волги», Маринин папа, Нин-Степановнин муж и пособник ЦРУ, казалось бы, готовый материализоваться в прокуренном воздухе кабинета, напротив – постепенно растворялся среди мужского населения Москвы

Может, «дядя Коля» был иногородним? Жил без прописки? Или неправильно сняли текст с кассеты? Не Коля, а – Толя? Не Марина, а – Алина? А может, вообще, «дядя Коля» – это всего лишь кличка, не имеющая ничего общего с настоящим именем?

– Ну что ты, Евсеев, все сомневаешься! Буква «т» совсем другой зубец дает, – объяснила симпатичная и улыбчивая Ирочка из отдела фонографической экспертизы, показывая на экран монитора, где ползла, взбираясь на крутые вершины и проваливаясь в не менее крутые пропасти, яркая зеленая полоса. – «Т» – это глухарь, глухая согласная, а «к» – звонарь. О, смотри, смотри, как вверх рванул! Это ж звонарь. Он и в Африке звонарь, его только с другим звонарем спутать можно… Так что Коля он, Коля. Не сомневайся.

Экспертом по богеме 70-х в списках Управления числился некий индивид на пенсии под псевдонимом Профессор. Это оказался старик с бумажной кожей и поросшей волосами бородавкой на подбородке, похожей на тонкий седой хвостик. Евсеев нашел его в спецсанатории в подмосковном Ерино.

– Северин Краевский? – с удивлением переспросил Профессор. – А почему вы считаете, что это было так уж сложно? Да полно вам, я сам ходил на этот концерт, февраль семьдесят первого, если не ошибаюсь. Зал полный, да. Но никаких особых трудностей с билетами не припомню…

– Разве?

– Молодой человек, – Профессор со значительным видом подергал себя за мочку уха, – запомните: совсем необязательно быть семи пядей во лбу, чтобы выбить два места в партере. Это чепуха. Мне Олежка Даль билет принес, прямо домой, пришел и отдал: вот, говорит, тебе билет, отдохни, развейся. Кто-то из его компании откололся от мероприятия, кто-то из филармонистов, Женик, кажется…

– Какой Женик? – спросил Евсеев.

Бывший эксперт по богеме с подозрением посмотрел на него:

– Мартынов. Евгений. Композитор. Певец. Вы разве не слышали?

– Слышал, – соврал Евсеев, чтобы не оказаться на обочине разговора. – Конечно, слышал.

– А вот после концерта Ежи, директор «Червоных гитар», давал обед в «России». Они возили с собой итальянского повара! Ого!

Спецсанаторий, как и Профессор, уже давно пережил свои лучшие времена. Они беседовали в вестибюле – вылинявшие обои, желтые протечки на потолке, истоптанные выцветшие ковры, отчетливый запах кухни… Но если бы не особые заслуги эксперта по богеме, то он бы не попал и сюда. Эксперт выглядит гораздо старше своих шестидесяти трех, сказывается невоздержанный образ жизни в бурной молодости. А его растянутый спортивный костюм, наверное был очень модным как раз в семьдесят втором году. Похоже, что в химчистку его не отдавали ни разу.

Профессор откинулся в протертом кожаном кресле и мечтательно улыбнулся.

– Мне даже трудно объяснить вам, современному молодому человеку, насколько это было тогда…

Он пощелкал пальцами, подбирая нужное слово.

– Шик. Это был настоящий шик. А Дмитрий Палыч в тот вечер впервые открыто появился с Софочкой, и Софочка тогда… М-м. Впрочем, ладно.

Профессор с сожалением вернулся на землю.

– И вот туда действительно было трудно попасть. Очень трудно. И когда Ободзинский играл Марка Волана в актовом Центральной музшколы – тоже было трудно. И когда приезжала из Риги Аушра Позняк с «Четырьмя Валетами»… А это все… Краевский, песни, пляски… Хм…

Он подергал ртом, давая понять, насколько это несерьезно.

– А концерт памяти Вертинского? – спросил Евсеев. – А программа фильмов Каннского фестиваля? Как можно было попасть туда?

Профессор прокашлялся и соединил перед собой пальцы обеих рук, словно настоящий профессор, собирающийся изложить перед студентами основные постулаты своего учения:

– Ну, что касаемо Вертинского, то я лично организовал два таких концерта, – скромно заметил он. – По формату это были не совсем чтобы «квартирники», а, как мы называли, – «культурники», площадки на 200—300 человек в заводских ДК, и попасть туда могли… Ну, сами представьте: триста человек на семь миллионов москвичей! Это избранные. Случайных людей там не было. Ленком, Таганка, Щука, профессура МГУ, питерский андеграунд, круг моих личных знакомых, а также необходимый набор знаковых личностей… Влади, Тарковский, Окуджава…

– Но ведь билеты какие-то были? Контрамарки? Пригласительные?

– Были. Ну да, – произнес старик неуверенно и тут же повторил, уже тверже и даже немного обиженно: – Были. Конечно, были! Я сам их заказывал в этой… Где многотиражки печатали. В «Красной Звезде».

– Один человек приобрел два таких билета на концерт Вертинского, – сказал Евсеев.

Что-то в поведении старика заставляло его говорить громче, чем обычно. Казалось, до Профессора не все доходит.

– Его звали «дядя Коля». Судя по всему, личность в ваших кругах известная: светский лев, любимец богемы. Дядя Коля. Не слышали о таком?

Профессор задумался.

– Львов, тигров всяких и прочих «любимцев публики» у нас всегда было навалом. В богеме каждый мнит себя гением и исключительной личностью. Куда ни плюнь – попадешь в великого артиста. Естественно, непризнанного… Вот, помню, Ванек Ивантеев…

– Коля. Дядя Коля. У него была «Волга», дача в Подмосковье…

– Коля-Николай… Губенко. Архипов. Певзнер. Рубцов. Нет, Рубцова уже не было. Караченцов… Впрочем, тоже нет, он совсем мальчишка тогда был, какой тебе «дядя». Черкасов. Кулаков. Райсман… А почему именно «дядя»? – неожиданно переспросил он. – Дядя, хм… У каждого были свои позывные, очень несложные, интуитивные, и как правило, уменьшительные: Вовик, Павлик, Колька. Тогда еще пошла мода называть по первым буквам, своего рода аббревиатура: Юрий Васильевич – Ювэ, Геннадий Борисович – Гэбэ, Николай Демьянович – Эндэ. Очень красиво звучало, поэтично… А вот «дядями» тогда никого не называли, это уже после мультфильма про Простоквашино волна пошла.

Профессор развел пальцы и спрятал руки в карманы халата.

– Не помню. Никакого дядю Колю-Николая не помню.

– Возможно, его не звали Николаем, – сказал Евсеев. – «Дядя Коля» – только кличка. Псевдоним.

– Но так просто клички не дают! – неожиданно возмутился Профессор. – С какой это стати Петра Петровича станут величать, скажем, «дядей Захаром»? Цитата где? Цитаты нет! К чему тогда привязать вашего «дядю Колю», скажите на милость? Вот «Дядя Степа», например, – высокий худой человек, это всем понятно. «Дядя Ваня» еще куда ни шло… Мягкий, доверчивый, недалекий. Ну или: «Скажи-ка, дядя»… Скажика-Дядя. Хм. Нормальная кликуха. И, главное, это все хоть как-то объяснимо, имеется ссылка на известный образ. А вот откуда мог взяться «дядя Коля», я не знаю. Не слышал о таком. Впрочем…

Профессор задумался.

– Может, он сантехником работал? «Сантехник дядя Коля» – тоже звучит, а? Как вы полагаете?

– Навряд ли, – сказал Евсеев. – А кого вы вспомните вот так, навскидку? Из того круга, что был в центре всей московской богемы?

Эксперт-пенсионер пожевал губами и сделал жест, как будто моет руки.

– Ну, это пожалуйста… Хотя круг тот был очень-очень широким…

– И все же…

Мытье рук закончилось, теперь сухие ладошки энергично терлись одна о другую, будто пытались добыть огонь таким архаичным способом.

– Ну, Ниночка Архипова из Ленкома, звезда «Трех дней в Ялте»…

Профессор загнул желтый пергаментный мизинец.

– Красавица, а фигура… Она бывала на всех вечеринках, вокруг нее постоянно кружились поклонники, и непростые, доложу я вам, очень непростые…

Складки и морщины на лице старика немного разгладились, плоские бесцветные глаза на миг обрели голубизну и глубину, будто включили давно погасшую пыльную лампочку. Евсеев удивился. Неужели приятные воспоминания способны омолаживать?

– Или Барский Валерий Петрович, – второй палец клубочком свернулся рядом с первым. – Он был далек от артистической среды. Крупный руководитель, заместитель начальника Мосгорторга, но большой поклонник муз! Меценат, покровитель молодых актрисочек, балерин, певиц… Устраивал шикарные вечеринки, накрывал такие столы… Потом проходил по торговому делу, но повезло, остался в стороне…

Профессор быстро осмотрелся и понизил голос.

– Хотя, между нами говоря, я передавал на него информацию: огромные расходы – рестораны, драгоценности, ванны из шампанского… Откуда средства? Но его не тронули… Может, не доказали, а может, решили, что свидетелем он полезней… Ведь тогда два смертных приговора вынесли…

Евсеев приуныл. Он устал. Сколько еще таких встреч ему предстоит? Что могут вспомнить люди, которых он разыщет? Отец учил: никогда не сдаваться. Он, как всегда, прав. Не сдаться – гораздо труднее, чем выучить за три месяца английский.

«Что это мне пришло в голову? – подумал он. – При чем тут английский?»

И тут же понял: мимо них с Профессором по вытертому ковру продефилировали два пожилых джентльмена в халатах, бойко чирикая по-английски. Юра проводил их взглядом.

– Санька с Пашкой, нелегалы, – пояснил Профессор. – Держатся на расстоянии, считают себя «белой костью». А что особенного: всю жизнь в капстранах прожили, в просторных квартирах, обеспеченно, да с красивыми шмотками и хорошей едой. Попробовали бы здесь покрутиться – то достань, да это вырви, тогда бы знали почем фунт лиха… А когда сидишь на пенсии, так и вообще зубы на полке приходится держать…

– А знаете что, – оживился Юра. – Я жутко проголодался…

Профессор понял его неверно:

– У нас скоро обед, я договорюсь в столовой!

– Да нет, я не к тому! У вас тут нет поблизости какого-нибудь ресторана?

– Как нет? А где же эта шобла бесится по вечерам? – вопросом на вопрос ответил Профессор. Вероятно, он имел в виду Сеньку с Пашкой. – На станции, тут два шага. Они там и с дамами знакомятся. Мальчишки – одному пятьдесят семь, другому пятьдесят пять…

– С дамами мы знакомиться не будем, – неожиданно солидно и очень серьезно сказал Евсеев. – Я вас приглашаю пообедать. Посидим. Выпьем. Вы что предпочитаете?

– Коньяк! – выпалил Профессор, еще не веря в такой неожиданный поворот.

– Вот и отлично! – согласился Юра. – И вы мне расскажете про те свои тусовки. Я ведь, если честно, никого из них не знаю: ни Олежку Даля, ни Жеку Мартынова, ни…

– Тогда я бегу и переодеваюсь, – старый агент с неожиданной живостью вскочил на ноги.

Действительно, от ворот санатория до двухэтажного, обитого сайдингом здания с неоновой вывеской «Каштан» было не более пятисот метров.

В цивильных кремовых брюках и легкой белой «шведке» Профессор преобразился: помолодел, вернул осанку прошлых лет и уверенные манеры. Обслуживание в «Каштане» приближалось к столичному, ассортимент и цены – тоже, поэтому зал был почти пустым. Евсеев не скупился и сделал хороший заказ. Профессор был искренне растроган.

– Я сто лет не ел заливную осетрину, – доверительно поведал агент. – А креветки вообще никогда не пробовал. В семидесятые в ресторанах часто бывал: и с куратором встречались в «Пекине» или «Минске», и по заданиям приходилось – «Прага», «Арагви»… Тогда на оперативные расходы выделяли три рубля в час на человека. Пришел с объектом, два часа посидели, можно двенадцать рублей потратить. А это и салат, и горячее, и бутылочка водочки, и кофе с пирожными. Можно было написать в отчете, что три часа сидели, тогда восемнадцать рубликов списываешь – тут уже и коньячок, и икорка, и шампанское… Эх, было время!

Профессор махнул рукой и поднял рюмку с «московским» коньяком.

– За ваше здоровье! Вы человек молодой, у вас все получится!

Он залпом выпил.

– Давно я не испытывал такого подъема… Я… Я вообще… Я благодарен вам. Спасибо! Спасибо…

– Я рад. Честное слово, – искренне ответил Юра. – Но надо решить серьезный вопрос…

– Какой? – встрепенулся Профессор, отодвигая пустую тарелку.

– Что будем брать на десерт?

Они расхохотались оба, одновременно. Профессор промокнул салфеткой выступившие от смеха слезы, покрутил головой и сказал:

– Вы знаете, когда мне утром позвонили из Управления и сообщили о том, что вы приедете… Вы знаете, я… Я так…

Он снова приложил салфетку к глазам. Но то были уже другие слезы.

Юра растерялся.

Профессор быстро скомкал салфетку и зажал ее в кулаке.

– Я хочу что-нибудь со взбитыми сливками, – сказал он. – И два эклера с собой.

– Пять с собой, – предложил Юра. – Их красиво упакуют в коробку.

– Может быть, и пять, – ответил Профессор. – Потому что я, кажется, придумал, как вам помочь.

Его пергаментное лицо помолодело, он озорно подмигнул Юре:

– Вы думаете, я вот так ел деликатесы – и все? Я – думал!

Юра Евсеев не удержался и пристукнул ладонью по столу от восторга. Значит, с рестораном он попал в точку! Уловил движение души, потрафил ему – и человек раскрылся! Все как учит оперативная психология…

– Да, Юрий Петрович. Зачем вам мои тусовки? Я дружил только с артистами… художниками, очень тесный круг, клан, можно сказать. А были люди, которые шныряли везде: среди тех и среди этих. Их не любили, – Профессор потряс седой головой. – Их боялись. Иных уже нет. Многие уехали, когда это стало возможным. Но один – точно тут. Генандр!

Юра не понял.

– Как?!

– Страшная кликуха, верно? Она состоит из первых слогов имени и отчества, я вам уже говорил: Геннадий… Андреевич…

После каждого слова Профессор делал многозначительную паузу, словно конферансье на детском новогоднем вечере, когда детишкам предстоит угадать сказочный персонаж, который начинается на «дед», а заканчивается на «мороз».

– Геннадий Андреевич… Полосухин!

Профессор с победным видом посмотрел на Юру.

– Полосухин! Художник. Тогда ему было… самое большое двадцать два. Этакий… жиголо нарасхват. Проститут.

Юра покачал головой.

– Ну а как еще сказать? – удивился Профессор. – Именно проститут. Вынюхивал и знал все тайное, знал, у кого сколько паспортов, сколько хат, кто где башляет и сколько имеет… И где прячет. Генандр, Юрий Петрович. Вот кто вам нужен.

– Спасибо, Иван Семенович, вы мне очень помогли, – Евсеев, как опытный комитетчик закончил разговор магической формулой благодарного дружелюбия. – Вот моя визитная карточка, если еще что-то вспомнится, не сочтите за труд позвонить…

Принимая картонный прямоугольник, Профессор неожиданно ухватил Евсеева за руку и придержал. Желтые высохшие пальцы неожиданно оказались горячими.

– Я не боюсь труда, – осмотревшись в очередной раз, зашептал он. – И я вполне могу продолжать конфиденциальное сотрудничество! Конечно, возможности у меня уже не те, но в таком деле главное желание… И опыт! Например, я бы мог работать в санаториях, где отдыхают VIP-персоны, разрабатывать лиц, допущенных к государственным секретам… Могу содержать конспиративную квартиру… Скажите своему руководству – я готов выполнить любое задание! Вы скажете? Обещайте мне!

Контрразведчик мягко высвободился.

– Конечно скажу, Иван Семенович. Обязательно. Даже не сомневайтесь. Только…

Евсеев осекся, но это насторожило собеседника.

– Что «только»? Что?!

Черты лица бывшего агента разгладились еще больше, чем при воспоминании о прелестях Ниночки Архиповой, и глаза зажглись ярче, как будто со старой лампочки вытерли пыль.

– Зачем это вам? Вы прожили насыщенную жизнь, достигли почтенного возраста, самое время расслабиться и отдыхать, тем более что Контора о вас заботится…

Иван Семенович, подписавший тысячи донесений псевдонимом «Профессор», прижал руки к груди, как будто собрался молиться.

– Я привык, мне нужен азарт, адреналин в крови! И потом, бывший сотрудник – это одно, а действующий – совсем другое… Премии – месячные, квартальные, годовые, да и продукты всегда подкидывали. Да и в ресторан, опять же, попадешь, вот как сейчас. Разве это лишнее?

– Нет, конечно, – кивнул Евсеев. – Я обязательно передам все начальнику отдела. До свидания.

– До скорого свидания, – с надеждой в голосе сказал Профессор.

Как только Юра Евсеев вошел в прихожую, огромный черный ньюфаундленд вылетел навстречу и прыгнул на грудь, так что он потерял равновесие и гулко ударился о дверь. Выглянувшая за собакой Клавдия Ивановна напряженно втянула носом воздух и недовольно поджала губы:

– Ты что, пьяный?!

Спиртное в семье Евсеевых было под запретом. Не то чтобы сухой закон, но беспричинное употребление не одобрялось, как верный путь к алкоголизму, деградации и краху карьеры.

Юра помрачнел.

– Ну почему обязательно «пьяный»? Пришлось выпить немного. По работе требовалось…

– Что ж это за работа такая? – Мать уперла руки в бока. – Отец всю жизнь проработал, до подполковника дослужился, а никто от него пьянки не требовал! Разве что когда награды, звания да праздники! А если в будний день с работы пьяным приходить, то что тогда получится? Ты же на ногах не стоишь!

– Мама, ну перестань! Мне ж не шестнадцать лет, в конце концов!

– Да уж помню, как ты в шестнадцать начинал!

Клавдия Ивановна в сердцах махнула рукой и ушла на кухню. Но ее сменила тяжелая артиллерия: из глубины квартиры с уверенностью крупнокалиберной самоходки выдвинулся голый по пояс Петр Данилович в домашних трениках. Оценив обстановку, отец набычился и выдвинул нижнюю челюсть. С таким выражением лица он, наверное, арестовывал карателей. И когда Юра в первый и последний раз напился, он тоже смотрел исподлобья, как сейчас.

– Что за шум? По какому поводу в рабочее время на грудь принимаем?

Юра бросил короткий взгляд: не слышит ли мать и, понизив голос, пояснил:

– Встречался с агентом, для разговора пришлось выпить…

– А-а-а… – Лицо отца приняло обычное выражение. – Тогда другое дело. Это причина уважительная… Мать, отбой! – зычно крикнул он, повернув голову – Полная реабилитация!

Юра уже снял туфли и нацепил тапочки, обнял отца, ощутив еще крепкое тело спортсмена, хлопнул по холке Цезаря, чтоб не крутился под ногами:

– Видишь, собак, из-за тебя страдаю! Вон мать старые грехи вспомнила…

Цезарь ощутил укоризну в голосе и, поджав хвост, побежал в кухню. Мужчины прошли в гостиную, уселись на потертый диван.

– Слышь, па, сколько я могу потратить на оперативные расходы?

Отец криво усмехнулся неведомо чему.

– А успехи хоть есть?

Юра пожал плечами.

– Не знаю. Человек вначале вообще ничего не помнил. Я заметил, что ему обстановку сменить надо, праздник почувствовать! Чтобы не по необходимости вспоминать, а от души, как по оперативной психологии…

Петр Данилович усмехнулся еще раз.

– Он выпил, расслабился и назвал фамилию… Чего ты смеешься?

– Да нет, ничего… Просто то, чему учат, это все, конечно, правильно. Только…

– Что?

– Только не всегда верно. Часто ученые премудрости с жизнью мало совпадают. Вот и сейчас… Эта твоя фамилия, она дает конечный результат? – Отец подался вперед и испытующе разглядывал Юру.

– Да нет, – окрыленность у Юрия стала проходить. – Через нее можно выйти на того, кого я ищу…

– А можно и не выйти? – Петр Данилович смотрел на него, как на несмышленыша.

– Ну да… Можно и не выйти, конечно…

– И сколько ты потратил на такой замечательный результат?

– Двести долларов…

– Сколько?! – Отец явно собирался улыбнуться, но услышав цифру, подскочил как ужаленный.

– Ну, немного меньше… Может, сто восемьдесят…

– Так, – Петр Данилович взял себя в руки и заговорил размеренно и спокойно, будто давал инструктаж: – Забудь про служебные расходы. Это расходы на собственную глупость. Или на удовольствие: поел, выпил, посидел в хорошей компании…

– Какое удовольствие: я съел салатик и пять креветок… Нет, шесть! А пить приходилось на равных, это верно. Но я не для себя, для дела… Он был… Он был очень давно голоден, этот старик! Он скучал по чему-то яркому, что отвлекает от серых будней… Для него сегодня вышел целый праздник!

– А ты что, Дед Мороз? – строго спросил отец. – Или филантроп?

– Ну почему именно филантроп?

– Да потому, что все, кто узнает про эту историю, скажут так: «Евсеев вместо работы ерундой занимается, водит всяких прохиндеев по ресторанам, обжирается, коньяк трескает да под это дело по двести долларов списывает!» И начнутся вокруг разные пересмешечки, разговорчики, насмешливые взгляды… А это твое первое дело, тебе репутацию надо зарабатывать, а не кривотолки собирать! И, кстати, никто тебе расходы не оплатит, потому что конечного результата не получено!

Петр Данилович встал, нервно прошелся от дивана к окну и обратно. Цезарь тут же вбежал в комнату и сел на ковер, переводя взгляд с отца на сына и обратно.

– Поэтому в отчете про ресторан и возмещение расходов не пиши! Не было никакого обеда вообще! Обычный оперативный опрос!

– Но… Пап. Так ведь поступают, только когда рядом… Враги!

– Какие враги, сынок! – усмехнулся отец. – Враги, может, тоже появятся, но и друзей вокруг тоже не много… Есть сослуживцы. А сослуживцы разные бывают: кто-то тебя недолюбливает, кто-то видит конкурента, кто-то завидует…

– Да чему тут завидовать? Я лейтенант, мотаюсь, как соленый заяц, целыми днями на ногах, вот даже поясница стала болеть! Еле высидел этот тайм в ресторане!

Юра вытянулся на диване, перевернулся на живот, похлопал себя по спине.

– Иди, Цезарь. Лечи меня. Врачуй.

Собака взметнулась огромной черной горой, подскочила к дивану и положила тяжелую голову на поясницу хозяину.

– Всему. Зависть – самое страшное зло на земле. Завидуют твоему умению, твоим знаниям, твоему академическому диплому с отличием… Успехам в работе, если дашь результат, наградам, званиям… Ну, это в будущем. А сейчас все с любопытством наблюдают, как ты выкрутишься из этого дела. Уверены, конечно, что ничего у тебя не выйдет, старый «глухарь» не поднимешь. Но посмотреть интересно, как ты барахтаешься…

Юра молчал. Отец говорил страшные вещи, но если их принять на веру, то объясняются бесконечные подтрунивания сослуживцев… И действительно, все смотрят и ждут, когда он шлепнется в лужу…

– Пусть смотрят, – сказал Юра. – Я его, гада, найду. Как ты находил своих.

– Вот это правильно! – кивнул отец. – Высокий результат – это единственный убедительный ответ всем завистникам. Ладно, мне пора на дежурство. Оперативная обстановка в городе сложная, опять налет на инкассаторов.

– Да, папа. Будь осторожен, – подыгрывая отцу, сказал Юра, но тот не признавал поддавков.

– Мне-то чего… Сижу взаперти за пультом, прямой телефон с милицией, датчик сработал или что подозрительное на мониторе – позвонил. И все дела!

– Ну что, герой, обедать будешь? – появилась в дверях Клавдия Ивановна. – Чего это Цезарь на тебе лежит?

– Поясница болела. Сейчас прошла…

– Да, собанька оттягивает…

Юра заметил, как родители переглянулись. Все трое вспомнили одно и то же.

Дисциплина в семье была строгой, чтобы не сказать – тиранической. Слово родителей закон, на первом месте учеба, потом помощь по дому, на последнем – развлечения. Самые невинные: кино, каток, цирк, прогулки с друзьями… И чтоб в восемь-девять-десять-одиннадцать был дома! Когда Юре исполнилось шестнадцать и уже было понятно, что он уверенно идет на золотую медаль, что выученные без всяких репетиторов английский, немецкий и французский языки открывают широкие возможности в будущем… Вот тогда и случилось в их благополучной семье… ну совершенно невероятное событие.

Позвонил Юре одноклассник – Леня, пригласил в гости, потому что к его отцу приехал друг из Киева, на своей машине, и привез жену, тещу и собаку. А Юра очень-очень давно мечтал о собаке. Он просил. Он умолял. Он ждал с замиранием сердца каждый свой день рождения и каждый Новый год, что ему все-таки подарят щенка. Но родители, при всей своей любви к сыну, были неумолимы: у мамы «пунктик» – чистота в квартире, а какая с собакой чистота: грязные следы да шерсть повсюду…

Юра домчал до друга Ленчика меньше чем за полчаса, радостно просчитав, что часть пути надо проехать на быстрой «Аннушке». Он висел в грохочущем стремительном вагоне и улыбался: когда два года назад папка научил его водить их сильно постаревшие «Жигули», он любил повторять: «Сынок! Трамвай всегда прав!»

Собака, большая взрослая овчарка, лежала на светло-бежевом парадном диване.

– Я не знаю, как его оттуда спихнуть, – прошептал Леня.

Родители и гости пошли погулять по Москве. Юра, не мигая, с восхищением смотрел на собаку. Собака смотрела на него.

– Очень просто, – сказал Юра. И, чуть повысив голос, сказал собаке: – Ко мне!

Пес вытянул шею и сильно втянул носом воздух. Будто всасывал какую-то информацию о Юре.

Потом медленно, с достоинством, поднялся, спрыгнул с дивана. Что-то увидел Юра в его глазах. Улыбку?.. Но пес зевнул, раздирая зубастую пасть, подошел вплотную к Юре и сел у ноги.

– Понятно? – сказал Юра своему другу Ленчику. – Он услышал биополе! Я читал! Ты знаешь, сколько я прочел о собаках!

Он наклонился, погладил пса по голове:

– Умница! Молодец! Хочешь погулять?

Пес навострил уши и только не спросил: «Неужели?!»

– Да ты что! – возопил Леня. – Они еще чемодан не распаковывали! Ни намордника нет, ни поводка! Только вот ошейник!

Юра присел и ловко надел на овчарку ошейник: сбившись набок, на нем висели две медали.

– Я не могу его обмануть, – сказал он. – Мы справимся. Знаешь, как надо останавливать такую собаку, если побежит? Не «фу» кричать, а – «сидеть»! Понял? Пошли.

И они пошли. Даже не пришлось кричать ни «фу», ни «сидеть».

Белый от страха Ленчик не сразу заметил, что Юра плачет. Собака била мощными лапами по траве на газоне: играла в какую-то свою игру, которую только что придумала… А Юра смотрел на нее и плакал.

– Ты чего? – не на шутку испугался друг Леня.

– Почему у меня нет такой собаки? – тихо и чуть ли не по слогам произнес Юра. – Как его зовут?

– Не знаю, – растерялся Ленчик. – Они не сказали… Юра шумно высморкался в носовой платок, утер слезы и крикнул:

– Собака!

Пес немедленно бросил громить траву и поднял умную красивую морду.

– Ко мне, – сказал Юра. – Пойдем домой!

Длинными прыжками, радостный, пес бросился к нему.

У Юры снова хлынули слезы:

– Леня, ты понимаешь, что такое собака!

– Не реви, – попросил Леня друга.

Когда вернулись домой, в кухне он поставил на стол красивую бутылку.

– Это успокоительное, – сказал Леня. – Импортное вино, отцу подарили.

– Сухой, золотой, крепкий, – без труда прочел Юра на этикетке. – Ром.

Овчарка сидела рядом с ним, тесно прижавшись к ноге.

Леня в это время приподымал по очереди крышки кастрюль, стоявших на плите, заглядывал внутрь, вдыхал ароматные запахи:

– За это – попадет, – бормотал он, сглатывая слюну. – За это – жутко попадет…

Он взял с тумбочки хлебницу.

– Давай с хлебом, а? Что нам сделается от одного стакана?

…От одного стакана сделалось то, что Юра, открыв дверь своим ключом, вошел в родную прихожую с очень мрачным лицом, полностью проигнорировав «выставку» домашних тапочек, и, не снимая ветровку, в грязных от бегания по газону с собакой туфлях, прошел прямо в гостиную.

Мама как раз вышла из кухни: в одной руке – легонькая старая табуретка, в другой – ковшик с водой, чтобы полить цветок в кашпо на стене. Она остолбенела, как будто увидела привидение.

– Ты что? Что с тобой?! Петя, он пьяный!!

Петр Данилович сидел на диване и читал газету. Он недоверчиво поднял голову, всмотрелся, потом вскочил, набычился, выпятил челюсть и выставил жилистые руки, будто собирался схватить Юру и надеть на него наручники.

– Я не пьяный, я несчастный, – надрывным голосом сказал Юра. – Зачем нам эта чистота? И чем собака мешает чистоте? Просто повесить на крючок мокрую тряпку, пришел с улицы, вытер ей ноги – и нету пятен! Но зато – собака в доме живет! Как у людей! А некоторые люди даже ездят со своей собакой в гости в другой город! Да кто угодно! Да полный двор собак! Только не у меня!

– Ты что, с ума сошел?! – зловеще спросил отец. – Ты где напился?!

– Да, сошел! Я и пить буду, и курить буду, и школу брошу! И делайте со мной все что хотите – хоть бейте, хоть убивайте!

У мамы лицо пошло пятнами, она сказала:

– Ты видишь, Петя? Надо что-то делать!

Но папа, Петр Данилович Евсеев, подполковник КГБ в отставке, умел хорошо анализировать ситуацию и делать взвешенные выводы. Он убрал боевой камуфляж, будто воздух выпустил, а грозно выставленными руками снял с сына ветровку.

– Ну ты даешь, Юрий Петрович! – только и сказал он, помогая сыну разуться. Но процесс был прерван, потому что Юра вдруг стремглав бросился в туалет. Его рвало весь вечер, и все эти неприятные ощущения на много лет отбили охоту к спиртному.

Родители отпаивали его крепким чаем, и постепенно парень стал приходить в себя.

– Чё вы пили-то с Ленькой? – спросил отец.

– Ром! – прорыдал Юра. Он спрятал лицо на груди у отца, просто залез к нему под мышку: – Сухой, золотой, крепкий! Ленчик сказал: слез не будет!..

– Видишь, как вышло, – Петр Данилович глянул на жену, обнял сына за голову, прижал покрепче. – Ром – это напиток пиратов. Его пьют в море, на открытой палубе… под хороший крен, под свежий ветерок… А вы небось и форточку забыли открыть… Давай-ка лучше ложись спать и забывай про глупости…

Через несколько дней, только Юра пришел из школы и не успел еще удивиться, что обедом его кормит отец, – прозвучал звонок. Петр Данилович как-то слишком поспешно потрусил в прихожую открывать. Юра услышал голос матери:

– Ключи – глубоко в кармане… Боялась упустить…

Бросив ложку, Юра вышел из кухни, увидел свою маму, Клавдию Ивановну, в сбитом набок красивом берете, прижимающую к груди маленькое черное существо с большой головой и испуганно вытаращенными глазами.

– Это… Кто? – спросил он.

– Нью… Фалд… – стала припоминать Клавдия Ивановна.

– Ньюфаундленд, – подсказал Юра.

– Точно! Ньюфаундленд! – обрадовалась мама. – У него королевская родословная! Только прикус какой-то неправильный… У меня даже на поводок не хватило, и на троллейбусе пришлось потом…

– Это же ньюф! – восторженно выдохнул Юра. – Водолаз! Собаки должно быть много!

– Но мне сказали, он вырастет… Он вырастет и будет большой, – мать не поняла его и обеспокоенно посмотрела на отца.

– Правильно! – закричал Юра. – Он будет размером с теленка! – А потом вдруг сказал тихо: – Цезарь.

Сказал и протянул руки, и прижал щенка к своей груди.

– Правильно! – радостно взволновалась мать. – Он – аристократ! До мозга костей! Вот только прикус…

– Ты его так и волокла на себе? – осведомился Петр Данилович, помогая жене снять плащ. – А как же «дела»? «Дела»-то он не сделал?

Под плащом у Клавдии Ивановны оказался домашний халат: видно, спешила обернуться к приходу Юры из школы.

Петр Данилович ловко потянул пояс с халата, повязал его на шею щенку, щенок как-то извернулся и успел смачно лизнуть Юру в щеку.

– Ты мой, Цезарь! Мой! – обрадовался Юра.

– Мы быстро! – заверил отец, натягивая пиджак. – Тут недалеко я видел зоомагазин! И «дела» сделаем, и купим все что надо!..

– Если бы это было в наши дни, я бы обязательно получила «Оскара». Или, на худой конец, «Пальмовую ветвь». Потому что у меня была революционная роль.

– Революционная?! – Евсеев с недоумением посмотрел на утративший яркость красок плакат: «Три дня в Ялте». Пляж, море, заходящее солнце – это фон, а на переднем плане – загорелая девушка в достаточно скромном, по нынешним меркам, бикини… Пышная грудь, тонкая талия, развитые бедра, выпуклые ягодицы, мускулистые икры… Короче, ничего особенного. Опять-таки по нынешним меркам. В начале семидесятых все мужчины Советского Союза были влюблены в эту девушку. В Нину Архипову.

– Не в том смысле, что про революцию! – Полная, довольно неряшливого вида женщина машет рукой. Это тоже Нина Архипова, но реальная, из сегодняшнего дня. Конечно, ей бы лучше убрать плакат, тогда контраст не был бы столь убийственным. – Просто появился фильм нового поколения: без планерок, производственных совещаний и мартеновских печей. Песни, танцы, любовь, красивая природа, а в центре всего – я! Почти обнаженная! Теперь этим никого не удивишь, но тогда… Картину положили на полку, режиссера чуть не исключили из партии… Потом все образовалось и я стала символом нового отношения к женщине. Не как к передовику производства или домашнему животному, а как к объекту мужского вожделения!

Евсеев слышал от отца эту историю. «Все образовалось» после того, как Нина Архипова не на экране, а в жизни выполнила роль объекта вожделения крупного государственного чиновника. Настолько крупного, что он входил в касту неприкасаемых, поэтому собранный Комитетом компромат так и не был реализован. Зато портрет «революционной» красотки обосновался на этикетке одного из знаменитых массандровских портвейнов.

– Так вы можете вспомнить этого светского льва дядю Колю? – в очередной раз Евсеев попытался подтолкнуть бывшую красавицу в нужном направлении.

Женщина опять махнула рукой.

– Сколько их было, этих «светских львов»! И дяди Коли, и дяди Пети, и дяди Володи… И каждый обещал золотые горы… Только где они все? И где эти горы?

Действительно, в тесной «хрущевской» «однушке» стоял отчетливый запах нищеты. Неубранная продавленная тахта, круглый стол, три стула и древний шифоньер составляли все убранство квартиры. Плакат на стене служил единственным напоминанием о прежней жизни. В ней действительно имелись и золотые украшения, и бриллианты, и шикарная квартира на Ордынке, но все это вылетело в трубу. Точнее, в бутылки из-под самых ординарных дешевых портвейнов, которыми заставлен узкий балкон и кухня…

– Дядя Коля. Он ездил на «Волге», посещал престижные концерты, его многие знали…

Нина Архипова поднялась и, заметно прихрамывая, направилась к шифоньеру, порылась внутри и положила на стол старинный фотоальбом. Когда она наклонилась, Евсеев отчетливо ощутил запах алкоголя.

– Вот, смотрите. Это съемки «Трех дней», это репетиция в театре, это моя вторая свадьба… Я шесть раз была замужем, четыре – с регистрацией. Ну а романов и интрижек не сосчитать. Я вообще не понимаю, зачем вы ко мне пришли, если вас не интересует моя жизнь? Вы ведь журналист?

Евсеев представился, когда позвонил в дверь, потом еще дважды в ходе разговора. Но раз угасшая звезда хочет видеть его только журналистом… Он неопределенно кивнул.

– А почему вы не записываете? Где ваш диктофон? Или фотоаппарат? Впрочем, вы можете купить у меня любую фотографию. Выбирайте!

– Спасибо, не надо…

– Ну тогда займите мне денег. Сто рублей. До пенсии, у меня ведь вторая группа. Я всегда отдаю, можете спросить у соседки…

Контрразведчик вздохнул. С деньгами у него самого было негусто. Но делать нечего…

Порывшись в карманах, он выложил на стол несколько купюр. Одутловатое лицо женщины оживилось.

– Я сразу поняла, что вы джентльмен! – церемонно произнесла она. – Сразу, как только вы вошли. И даже если мы с вами разопьем бутылочку-другую, вы – не позволите себе ничего лишнего… Ведь так? Только вам придется сходить в «Гастроном» – у меня и закуски нет…

– Скажите, а кто еще был заметной фигурой в артистическом мире семидесятых годов?

Нина Архипова презрительно выпятила губу и покачала головой.

– Да никого не было! Кто там мог быть заметной фигурой?! Посмотрите газеты тех лет, и вам все станет ясно! Так вы пойдете в «Гастроном»?

Евсеев встал.

– К сожалению, мне надо возвращаться на работу. Извините.

– Ничего, я Ленку попрошу. Главное, чтоб деньги были. А тут хватит и на вино, и на сосиски…

Нина Архипова на плакате и Нина Архипова в реальной жизни улыбались. Но это были совершенно непохожие улыбки.

Изнывая от жары, Евсеев купил мороженое и, подойдя к нужному подъезду респектабельного дома на Малой Грузинской, задержался, чтобы его доесть. Красивый фасад из желтоватого кирпича, широкие окна, огромные балконы, треугольные и полукруглые эркеры – в советские времена тоже умели строить элитное жилье. Правда, тогда квартиры не продавали всяким нуворишам и скоробогачам, а бесплатно распределяли среди номенклатурных работников. В этом и состояла справедливость того времени. Отец считал, что это правильная справедливость.

– Откуда у человека могут быть миллионы?! – возмущенно спрашивал он. – Ну, Билл Гейтс производит компьютерные программы, с ним понятно, Филя Киркоров дает концерты – тоже ясно, а депутат Вася Пупкин на какие шиши дом на Рублевке купил? Раньше всем все ясно было: украл или взятки брал! Потому они сами, жулики эти, и не высовывались, «бабки» свои грязные не показывали, наоборот, – прятали их, боялись «Москвича» задрипанного купить, про дачи уже и не говорю… Хотя те «дачи» слова доброго не стоили – так, избушка на курьих ножках. А сейчас все у нас будто разом поглупели: делают вид, что не понимают… А у наших противников все так и осталось: потратил за год больше, чем заработал, – значит продался иностранной разведке! И, кстати, нескольких наших агентов на этом провалили…

Пожилой человек с маленькой собачкой на поводке вышел из стальной двери, подозрительно осмотрел Евсеева и проверил: захлопнулся ли замок. Контрразведчик доел мороженое, вытер платком липкие пальцы и позвонил в домофон.

– Кто здесь? – пророкотал в динамике начальственный баритон.

– Здравствуйте, Валерий Петрович. Я вам звонил сегодня.

– Заходите. Третий этаж направо.

Любитель муз Валерий Петрович Барский хорошо сохранился. Это был высокий дородный мужчина со значительным выражением лица и уверенными манерами. Готовясь к визиту, он надел костюм и сорочку, только галстук так и остался висеть на спинке стула перед зеркалом. И еще одно послабление этикету – тапочки вместо строгих туфель.

– Чем скромный пенсионер вызвал интерес госбезопасности? – учтиво спросил хозяин, предложив Евсееву удобное кресло. Сам он стал у окна и зачем-то выглянул на улицу. – Я, знаете ли, всю жизнь ОБХСС побаивался, а с КГБ никогда не пересекался, – Барский улыбнулся. – Хотя в том деле – «Елисеевский», Мосгорторг, ваши коллеги участвовали – уж больно большой резонанс получился. А я проходил свидетелем – одним из нескольких сотен. Вы, наверное, тоже по тому делу пожаловали?

– Нет, я по другому вопросу, – успокоил хозяина Евсеев. – Меня интересует московская богема семидесятых годов. А точнее, некто дядя Коля, которого в этих кругах, якобы, хорошо знали…

– А при чем я и богема? – поднял бровь Барский. – Какая связь? Я ведь не артист, не певец…

– Но вы с ними дружили и тесно общались, у вас было много знакомых, друзей, приятелей… У нас к вам нет никаких претензий, так что вы можете чувствовать себя совершенно спокойно.

Хмыкнув, хозяин задумчиво прошелся по комнате. Ковер мягко гасил тяжелые шаги. Даже два ковра – они лежали друг на друге. Еще один, свернутый трубкой, стоял в углу.

Евсеев незаметно осмотрелся. Квартира была набита вещами, которые в далекие семидесятые считались предметами роскоши. Мебель из полированного ореха и карельской березы. «Хельга» с фарфоровыми сервизами, повсюду хрустальные вазы, развесистая хрустальная люстра, вместительный четырехстворчатый шифоньер, наверняка забитый до предела… Когда-то все это расценивалось, как показатель жизненного успеха, а сейчас напоминало склад неликвидов. Или конфискованного имущества.

– У вас точная информация, – наконец произнес Барский. – Я всегда подозревал, что около меня вились сексоты… Ну эти, которые выдают себя за друзей, а сами стучат в КГБ или ОБХСС… Но я так и не смог никого вычислить. Может, Мишка Свиридов… Может, Галя Бехтина… Может…

Он резко взмахнул рукой.

– Впрочем, что толку теперь гадать! Ладно, я действительно вращался в тех кругах… С Володей Высоцким водку пил, с Ниночкой Архиповой ездил в Сочи отдыхать, у себя собирал знаменитостей… Им это льстило: тогда торговля была в почете – можно было дефицит доставать… Вы знаете, что такое дефицит?

Евсеев кивнул.

– Слышал, отец рассказывал…

Но бывший торговый руководитель не обратил на его слова внимания.

– Это сейчас все расслабились: нужно что-то – иди в магазин и покупай, да еще вроде продавцам одолжение сделал… Деньги – товар, одним словом. А в наши времена было не все так просто, для товаров сложную классификацию разработали. Например, «товар достаточного ассортимента» – это то, что всегда на полках лежало: кильки в томате, соль, костюмы отечественные, обувь… Их, правда, только на пугало надевать, но это уже другой разговор. – Барский едва заметно улыбнулся. – Потом шел «товар, временно отсутствующий в продаже» – например, мясо, яйца, колбаса… Ну а «товара повышенного спроса» – черной икры, дубленок, ковров, любого импорта – на прилавок вообще никогда не поступало. И тут роль продавца, а особенно завмага – была совсем другой: это он покупателям одолжение делал, «доставал» то, что в магазине не продавалось!

– А народ как же, не возмущался? – спросил Евсеев, чтобы поддержать разговор. – Тогда же книги жалоб были…

Барский улыбнулся шире.

– Вот Поликарпыч, он заведовал продуктовым магазином на Остоженке, крученый был мужик, хитрый, ушлый… Встречаю его недавно, а он рассказывает: «Целую библиотеку собрал из жалобных книг, сейчас читаю и смеюсь! Сколько они, дураки, всяких глупостей писали! А я их насаживал, как хотел, да еще комедию ломал: „Ах, не пишите, да пожалейте, меня ведь накажут". Ха-ха-ха…»

Евсеев нетерпеливо пошевелился в кресле.

– Валерий Петрович, а как с дядей Колей? Знали вы такого? У него еще «Волга» была…

– Э-э-э-э… – Поклонник муз махнул рукой. – В богемных кругах «Волгой» никого не удивишь… Я сам актрисулек на «Волге» катал. Правда, на служебной, ну да какая разница! Вы лучше скажите: что делал этот ваш дядя Коля? Какова была его функция в том мире? Человека ведь по функциям запоминают. Вот про меня кого угодно спросите: «А кто, ребята, вам шмотки импортные доставал? Туфли немецкие, сапоги югославские, даже дубленки итальянские…» Никто меня ни с кем не спутает!

Бывший торговый начальник непроизвольно сложил Руки на груди и вскинул голову, на миг превратившись в памятник самому себе.

– Особо выраженной функции у него вроде бы и не было, – проговорил Евсеев. Он уже понял, что и этот визит окажется безрезультатным. – Тусовался в актерской среде, пользовался авторитетом, доставал знакомому юноше билеты, водил его в престижные рестораны…

– Так он гомик? – оживился Барский. – Это облегчает дело. Только это не моя сфера. Вам надо обратиться к Толстому Томасу. Это педрилла опытный, он всех знает!

Контрразведчик поморщился.

– Да нет, не гомик. У него была семья: жена, дочь…

Валерий Петрович развел руками.

– Это плохо. Тогда вы вряд ли его найдете. Таких, как он, были сотни.

– Плохо, что он не извращенец, а нормальный мужчина и хороший семьянин? – улыбнулся Евсеев, вставая. – Меняются времена, меняются и ценности. А ведь в те времена за мужеложство сажали…

Барский хохотнул.

– Да, ценности меняются. Раньше хрусталь, ковры, сервизы и золото считались твердой валютой на вечные времена… От долларов и фунтов все шарахались: за них и расстрелять могли! А что теперь мне делать со всем этим?

Он обвел рукой пространство вокруг.

– Сегодня эта рухлядь никому не нужна. Пользуюсь старыми связями и сбываю понемногу за копейки… Зато гомики живут совершенно спокойно и даже прятаться перестали. Телевизор включать противно!

– Я с вами совершенно согласен! – искренне сказал Евсеев и направился к двери.

Дядю Колю искать не имело смысла. Можно, конечно, разыскать и расспросить людей, сидевших в те годы на директорских должностях в городской филармонии и Росконцерте, опросить администраторов и организаторов концертов… Если, конечно, они до сих пор живы, если они не уехали за границу на ПМЖ, если они сохранили память… И потом, муторная это работа, громоздкая, да и малоперспективная. Ведь дядя Коля всего лишь промежуточная фигура, главная – курсант… Но Кормухин настаивает на первоочередном поиске именно дяди Коли!

Евсеев потер виски. Спорить с начальством бесполезно, но и работать вхолостую не имеет смысла! Может, Вульф сильно преувеличил, пытаясь убедить курсанта, что его покровитель дядя Коля – человек всемогущий? Может, в самом деле сантехник в Доме культуры? Ну, сантехник не сантехник, а какой-нибудь завхоз в театре, вполне может быть… Вон, если Профессор не врет, на «Червоные гитары» попасть было не так уж и трудно… А скорей всего, таких как дядя Коля, были сотни! На этом и надо сыграть. В конце концов, есть в Управлении отдел, курирующий культуру, это их линия, вот пусть и отрабатывают! Контрразведчик написал рапорт с подробным обоснованием, Валеев наложил визу, Кормухин после некоторого раздумья тоже согласился: ведь напрямую его указание никто не опровергал!

Евсеев облегченно вздохнул и взялся за курсанта.

На ракетчика в Московском округе можно было выучиться в Высшем командном училище ракетных войск стратегического назначения в Кубинке, училище войск ПВО в Мытищах, либо в инженерно-техническом училище космических войск на Юго-Западе. В ходе службы выпускники могли переводиться из одного рода войск в другой, и инженер-радиоэлектронщик службы космической разведки вполне мог стать заместителем начальника дежурной смены МБР. Но распределение носило строго целевой характер, поэтому на полигоны, как правило, направлялись исключительно выпускники Кубинки. Из всякого правила, конечно, есть исключения…

Кубинка выпустила в 72-м году девяносто два лейтенанта. Личные дела, как и положено, хранились в архиве, страницы были прошиты и пронумерованы, ксероксы работали исправно, выплевывая на пластиковые лотки страничку за страничкой. Девяносто два дела, девяносто два фото, откуда на Евсеева смотрели молодые лица, такие непохожие друг на друга и такие… все-таки похожие. Было в них что-то здоровое и чистое, отличающее этих молодых людей от современных подростков – «поколения пепси». По крайней мере, так показалось Евсееву.

Трудно было даже представить себе, что один из них – шпион, предатель. Не укладывалось в голове. Пионерские лагеря, советы дружины, сбор металлолома. Молодые люди из другой эпохи, когда еще не существовало такого термина, как «организованная преступная группировка», когда на московских улицах не крошили людей с помощью тротила и гексогена, не крутили по ТВ рекламные блоки и реалити-шоу с трахами, не устраивали парады геев, не…

Впрочем, нет. Вот это лицо не вызывает особого доверия. Выступающие вперед надбровные дуги, сросшиеся на переносице брови, угрюмый взгляд. Угрюмый? Ну, в общем, да. Невеселый. Евсеев посмотрел на титульный лист: Дроздов Павел Константинович, факультет электроники и автоматики. Что ж ты так набычился, Павел Константинович? Не выспался после экзамена? Завалил любимый предмет? С девушкой поссорился? Евсеев пролистал дело. Средний балл – 4,6, за дипломный проект – пятерка, характеристика великолепная, «пользуется уважением товарищей», здоровье – хоть в космос лети!

Все в порядке у тебя, парень. И распределился ты в город Беркутов Оренбургской области, он же полигон «Дичково», – неплохо, надо думать, распределился.

И живешь в стране победившего социализма, где на сто тысяч жителей в год приходится всего четыре убийства, да и те, как правило, на бытовой почве, и раскрываются они в девяносто девяти процентах случаев… Ну а если социализм в конце концов и загнулся, так что с того? Зато имеешь сейчас, верно, полковничьи или генеральские погоны, дом – полная чаша, прислуга, «Лендкрузер» последнего года, дети пристроены… А вид у тебя, должно быть, все равно такой же недовольный, и брови надвинуты, и подчиненные тебя боятся и тихо ненавидят. А может, ты и есть шпион?..

9

МБР – межконтинентальная баллистическая ракета.

Да, как все было бы просто.

Евсеев вздохнул, сделал пометку у себя в книжке и отложил Дроздова в сторону. На титульном листе следующего дела красовался портрет гарного хлопца Катранова Игоря Вячеславовича: римский нос, брови вразлет, взгляд прямой и открытый. «Наверняка двоечником окажется», – подумал капитан.

ЧП на советских полигонах не были редкостью, как и в других армейских частях. Конечно, порядка в стране в далекие семидесятые годы было несравнимо больше, да и отбор в режимные части проходил сквозь строгие фильтры, но солдаты – они солдаты и есть. Медвежий угол, тоска, постоянно нагнетаемая замполитами «для бдительности» обстановка, стрессы, ограниченный круг общения, технический спирт и антифриз, огорчительные письма от девушек – все это давало почву для вспышек темных страстей. То драка – славяне на «чурок» или наоборот, то пьянство на боевом дежурстве, то самоволка в ближайшее селение за самогоном, жареной на сале картохой да женской лаской, а то и дезертирство – иногда и с оружием…

Как правило, ЧП никак не привязывались к иностранным разведкам. Вот, например:

«9 мая 1975 года проходящий службу на Тонком полигоне капитан Огурцов употребил 300 граммов технического спирта, после чего бегал вокруг столовой с криками: „Я не какой-нибудь вам хер, я советский офицер!”, при этом размахивал пистолетом Макарова и произвел четыре выстрела в воздух…»

Даже при самой буйной фантазии невозможно представить, что это агентура ЦРУ напоила его, научила неприличной, хотя и соответствующей действительности присказке, да вдобавок вложила в руку табельное оружие…

Один случай, правда, напоминал диверсию:

«14 июля 1974 года при подготовке к запуску ракеты-носителя с Ромского полигона, возник пожар, в результате которого шесть человек погибли, а стартовый комплекс был уничтожен…»

Восемь выпускников-ракетчиков из списка Евсеева были распределены в Ромск, и лейтенант запросил материалы следствия. Выводы следственной комиссии указывали на «человеческий фактор»: ошибка во время проведения предстартовой подготовки, повлекшая сбой в работе системы заправки и отмену старта, да еще роковая беспечность сержанта – командира стартового расчета, в результате которой во время слива топлива несколько капель окислителя попали на залитую гептилом бетонную площадку…

Версия о преднамеренном вредительстве и диверсии отвергалась, поскольку все основные виновники происшествия погибли во время пожара. Эпоха смертников в те благословенные годы еще не настала, да и какой смысл ЦРУ организовывать эту нелепую диверсию? Ну материальный ущерб, ну гибель нескольких солдат и младших командиров, ну временно выведена из строя одна из трех стартовых площадок, ну уволено руководство полигона – дальше-то что?

Иностранной разведке не нужны взрывы и пожары, ей нужна информация. И именно с этой целью Вульф вербовал курсанта…

Выпуск 1972 года разлетелся по всей стране – от Камчатки до Астраханской области и Оренбурга. Тоцкий полигон, Кура, Дичково, Домбровский, Капустин Яр, Ромск, Плесецк, Байконур… Многие распределились на боевые «точки» МБР с недельными подземными дежурствами возле той самой кнопки…

Некоторые никуда не поехали – остались в аспирантуре, осели в штабах, получили распределение в военные НИИ, кто-то вообще под благовидным предлогом уволился на гражданку… Эти Евсеева не интересовали вовсе. В первую очередь он интересовался полигонами.

Начал с того, что запросил департамент военной контрразведки о случаях утечки информации с полигонов в период с 72-го по 92-й годы. Ни одного такого факта зарегистрировано не было.

В принципе, опытный чекист после этого со спокойной совестью повел бы дело на прекращение. Аккуратно, без особых усилий, подшиваешь отрицательную информацию листик к листику, когда их набирается прилично, чтобы не упрекнули в недостаточном трудолюбии, пишешь заключение с выводом: «В силу того, что собранные данные не подтверждают факта вербовки иностранной разведкой советского офицера-ракетчика, полагал бы дело оперативной проверки прекратить…» Потом докладываешь по инстанциям, начальники читают листик за листиком – все верно: не подтверждается… Могут спросить, конечно:

– А как же пленка? Что эта запись означает?

Но это вопрос риторический. Разводишь руками, с будто невзначай зажатой толстой папкой:

– Не могу знать, товарищ майор (или подполковник, или полковник), да даже если и генерал – все равно: не могу знать, и точка!

Действительно, я свою работу выполнил: вон сколько людей опросил, сколько архивных материалов перелопатил, не подтверждается факт вербовки объективными данными! А пленка… Да ее сам Вульф, сволочь, мог сфабриковать для своего начальства!

Но у Юрия Евсеева такого рода опыта не было, а в Академии его учили, что шпионаж – это не кража и не убийство, тут явных следов не оставляют, поэтому надо по крупицам, по молекулам собирать уликовые данные, тогда постепенно злой дух-невидимка материализуется в конкретного человека, из плоти и крови, реального настолько, что на него можно будет надеть наручники…

Поэтому Юрий Константинович Евсеев, которому уже скоро подходил срок получать очередное звание – «старший лейтенант госбезопасности», руки не сложил, а проявил настырность в хорошем смысле этого слова.

Он написал рапорт и добился через Кормухина аудиенции с полковником Аничкиным из Главка ВКР, который курировал объекты ракетных войск стратегического назначения. Разговор получился не особо душевный.

– Какие такие «утечки», молодой человек? – возмутился дородный дядечка с растрепанной седой шевелюрой, одергивая мундир с черными петлицами танковых войск. – Какие «закладки»? Это вы фильмов шпионских насмотрелись! В реальной жизни такого вообще не бывает. На полигон даже муха случайная не залетит. Только та, у которой путевой лист имеется и допуск открыт. Иначе особиста под трибунал, командиру – по шапке, да и мне бы сразу коленом под зад дали – так бы и летел из Москвы в Урюпинск, кувыркался и прощался с пенсией!

Евсеев обратил внимание, что у Аничкина образное мышление. Ему бы книги писать.

– Неужели все так гладко? – все же рискнул спросить он. – Ведь ЦРУ не спит, оно должно на секретные объекты своих кротов внедрять…

– Кротов! – презрительно хмыкнул полковник. У него было недовольное лицо и настороженные глаза. Может, от природы, может, от службы, а может, потому, что от Евсеева он ожидал неприятностей. – Да я за всю жизнь видел кротов только у себя на даче! А весь мой отдел их вообще не видел, потому что молодые и дачами еще не обзавелись!

– Странно. Чем же тогда занимаются особые отделы?

– Гусеницами! – снова хмыкнул Аничкин. – Болтунами. Вот эти особи есть повсюду. Если не прямо на полигоне, то в ближайшем поселении. Если не в ближайшем поселении, то среди родственников офицеров или рядовых-строевиков. А если не среди родственников, то среди их знакомых. Вариантов куча. «К нам в часть новые установки завезли, целый месяц долбались с наладкой – с утра до вечера, ни выходных, ни проходных, думал, и в отпуск не попаду…»

Полковник скривился, изображая противную харю недалекого пособника врагу.

– Или так: «Через нашу деревню на двух тягачах громадную елду везли под брезентом, так мне забор повалили, три грядки картошки разворотили. А кому жаловаться? Там же ракетный полигон рядом, что хотят, то творят…»

Аничкин изобразил еще более отвратительную гримасу.

– Вот эти гусеницы и есть источники информации! Хотя даже не догадываются, что они «источники», они просто общаются с друзьями, отдыхают, трахаются на стороне, ездят в поездах дальнего следования с интересными и разговорчивыми попутчиками. Ручеек словесный течет себе потихонечку. Вроде плевая информация. Но те, кто в курсе про новый ракетный комплекс «Палица», узнают, что он уже поступает на вооружение в войска и даже узнают – куда именно его завезли… Вот тебе и утечка!

Полковник обличающе выставил указательный палец, потом мирно поковырялся им в ухе и, без особого успеха, пригладил седые волосы.

– Вот тебе и все «кроты»! Но что можно сделать с болтунами? Языки им отрезать или рты зашить? Нельзя – негуманно, такие методы давно не в моде… К тому же «неосторожные источники» существуют во всем мире, они – основа существования любой профессиональной разведки, без которой ЦРУ, МИ-6 и им подобные службы вымерли бы, как мамонты.

Аничкин вздохнул.

– Что мы можем с этим поделать? Информация, как и вода, везде найдет себе дорогу. Мы лишь по мере возможностей затыкаем все щели, ловим каждую капельку, иначе ручеек превратится в полноводную реку. Так же поступают и американцы, и англичане, и арабы. Это норма жизни. Плесецк строился в таежной глуши, были большие проблемы с инфраструктурой, капиталовложения умножались на чудовищный коэффициент, в общем, немало народу порвало там жопу… Но руководство посчитало, что так нужно для секретности, и этот проект был утвержден. Американцы рассекретили Плесецк еще на этапе строительства. Понимаете? Мы, в свою очередь, тогда же «накрыли» их новую ракетную базу в Калифорнии, у них там еще фундаменты застыть не успели…

10

ВКР – военная контрразведка.


11

Крот – глубоко законспирированный агент, внедренный к противнику.

– На одном из полигонов в 72-м году, возможно, было установлено автономное передающее устройство, – сказал Евсеев. – Это могло повлечь за собой заметный всплеск информации. Мне необходимо знать, где именно произошел этот всплеск.

Полковник двумя руками пригладил растрепанную шевелюру. В Академии Юрия учили, что этот жест выдает растерянность и призван выиграть время для того, чтобы дать лживый ответ. Правда, такое объяснение не относилось к коллегам, особенно старшим по званию.

– Всплески. Да их куча, этих всплесков. Американцы запустили новый спутник с более совершенной аппаратурой – вот тебе и всплеск. Наши разрабатывают перспективный проект, западные разведки что-то чуют, напрягаются, трясут своих агентов – тоже всплеск. То, чего вы хотите, это… Ну, как ветер поймать сачком.

Евсеев уже понял, что надеяться на откровенность полковника не стоит. Не станет он копаться в своих утечках, а тем более их конкретизировать. Потому что сам Аничкин за все утечки и отвечает. Кому приятно? Это как мужа спросить, сколько раз ему изменяла супруга.

– Спасибо. Вы мне очень помогли.

Не заметить сарказма в голосе молодого контрразведчика было нельзя, но Аничкин сделал вид, что не заметил. Все же он долго занимался конспиративной работой.

– Тебе надо обратиться в «инквизицию», – сказал отец, когда Юрий рассказал о беседе с Аничкиным. – Знаешь, что это такое?

Юрий кивнул.

– Отдел внутренней контрразведки.

– Точно, – отставной подполковник Евсеев чуть заметно улыбнулся. – Они охотятся на предателей в наших собственных рядах и не связаны никакими показателями. Если утечки были, то они обязательно раскапывали их причины. Причем в строго определенном направлении: кто из наших коллег работает на врага!

Кормухин поморщился, когда Евсеев принес на подпись запрос в Управление ВК. Этого подразделения сотрудники не любили и откровенно опасались. Потому что даже не подтвержденное подозрение службы собственной безопасности могло поставить крест на карьере любого офицера. Но и отмахнуться от инициативы молодого человека начальник отдела не мог. Ибо тогда получалось, что Евсеев стремится любой ценой найти шпиона, а он, Кормухин, ставит ему палки в колеса. Такое в контрразведке, мягко говоря, не поощряется.

– Молодец… – преодолевая себя, сказал полковник, ставя размашистую подпись. И привычно добавил: – Твой отец.

На этот раз он попал в самую точку.

У испанской инквизиции одиозная слава, хотя если переводить ее злодеяния на язык статистики, то слава эта заметно поблекнет: за шестьсот лет сожжено 10 тысяч еретиков… Зная масштабы мировых злодейств, так и хочется добавить неуместное здесь словечко «всего»… Коменданты Освенцима или Дахау только улыбнулись бы столь низкой производительности. Даже обычный майор американских ВВС Томас Ферсби, одним движением пальца открывший бомболюк «Энолы Грей», в двадцать раз перекрыл рекорд испанских аутодафе. А кампучийский диктатор Пол Пот, за три года без всяких высоких технологий – мотыгами и лопатами уничтоживший три миллиона подданных, либо Сталин и Гитлер, расправившиеся с десятками миллионов своих граждан, и вовсе подняли бы инквизиторов на смех…

Вселенские злодейства имеют обыкновение смягчать ужас менее масштабных злодеяний. Но в данном случае этого не произошло.

Может быть, потому, что отцы-инквизиторы творили зло якобы во имя добра? Но этим мало кого удивишь – лицемерие всегда стояло на вооружении у тиранов и палачей…

Скорей вследствие многообразия, сложности и изощренной жестокости пыток, вошедших в мировой арсенал ужасов… В конце концов, «испанский сапог», «нюрнбергскую деву», «стул ведьмы» или «вилку еретика» придумали не Сталин и не Гитлер, и уж тем более не Пол Пот с его мотыгами…

А еще вероятней – из-за того, что борцы с ересью следили за всеми: богатыми и бедными, примерными прихожанами и закоренелыми преступниками, за безымянными крестьянами и особами королевской крови – все были равны в абсолютном бесправии перед инквизиционным судом… Лишь сами святые отцы были неприкасаемыми… Точнее, казались таковыми.

Мало кто знает, что Великий инквизитор Томас де Торквемада создал в своем ведомстве особый отдел, призванный выявлять еретиков в собственных рядах – среди священнослужителей и инквизиторов. И надо ли говорить, что эта «инквизиция в инквизиции» отличалась особой изощренностью и жестокостью, она приводила в трепет даже закаленные сердца самых убежденных борцов с ересью, ибо они-то хорошо знали цену признаний под пытками…

12

«Энола Грей» – бомбардировщик, с которого была сброшена атомная бомба на Хиросиму.

На третьем курсе Академии Евсеев писал курсовую работу о методах инквизиционного сыска, так что он был «в теме». И, в отличие от большинства своих коллег, не испытывал трепета перед внутренней контрразведкой. Возможно, это объяснялось и его молодостью.

«Инквизиция» находилась в тихом переулке, в нескольких кварталах от основного здания ФСБ на Лубянке, 2. Вывески у ворот небольшого особнячка не было, но внимательный человек мог определить его принадлежность по глухим шторам: точно такие висели на окнах «дома два», принадлежность которого была хорошо известна. Хозяйственное управление не вникало в подобные конспиративные тонкости.

Особняк был старинным, но хорошо отреставрированным. Он выглядел безлюдным и, если бы время визита не было оговорено заранее, Евсеев бы решил, что здесь сегодня выходной. Две телекамеры наблюдали за входом и, когда он позвонил у резной полированной двери, нижний окуляр выдвинулся, очевидно выводя крупный план на монитор комнаты охраны.

– Вы к кому? – раздался дружелюбный голос из решетки динамика, хотя визитеры здесь бывали нечасто и его, несомненно, сразу идентифицировали.

– Евсеев. К Кораблеву.

– Проходите.

Щелкнул замок. Дверь оказалась тяжелой: под нарядной облицовкой скрывалась броневая плита. Юрий оказался в небольшом деревянном тамбуре перед следующей дверью, но она открылась только после того, как сзади защелкнулась предыдущая.

В просторном пустом вестибюле стоял молодой человек стандартного комитетского вида: незапоминающаяся славянская внешность, короткая стрижка, костюм, сорочка, галстук… Он широко улыбался, как будто увидел своего родственника, или, по крайней мере, близкого друга. Евсеев даже оглянулся: не стоит ли за спиной тот, кому адресована эта улыбка? Но сзади была только дверь, в которой несколько раз провернулся запирающий механизм.

– Здравствуйте, Юрий Константинович, я Кораблев Сергей Евгеньевич, – молодой человек протянул руку. Евсеев понял, что улыбка предназначена именно ему, и решил, что они где-то встречались, а может даже, Кораблев учился с ним в Академии на курс-два старше. Но припомнить это открытое, лишенное броских примет лицо, он не мог, как ни старался.

Потом вдруг вспомнил, что сам он так же улыбался строителю Кутькову, с подачи которого и закрутилась вся эта история. Чтобы расположить его к себе и достигнуть доверительности отношений.

Они обменялись рукопожатиями. Со стороны это выглядело, как будто Кораблев пожал руку своему отражению в зеркале или Евсеев – своему. Потому что Юрий тоже прошел сквозь сито профессионального отбора и соответствовал комитетскому стандарту: неброская внешность, прическа, строгий костюм… Кораблев, правда, был лет на пять-семь старше, но эта разница скрадывалась радушной улыбкой.

– Пройдемте вот сюда, здесь нам будет удобно, – Кораблев провел визитера в небольшую, уютно обставленную комнату.

Мягкий диван, три кресла, стеклянный журнальный столик. Очевидно, жесткие допросы «инквизиторы» проводят в другом месте.

– Чай, кофе?

– Нет, спасибо. Я по делу…

Кораблев посерьезнел.

– Мы очень ценим ваш визит. Потому что к нам нечасто приходят за содействием и помощью. Обычно нас боятся, от нас шарахаются, как от чумы, от нас ждут неприятностей… О нас рассказывают небылицы… А почему?

– Почему? – поднял брови Юрий.

– Потому, что мы работаем среди своих. Потому, что мы склонны перестраховываться. Ведь шпионаж очень редко оставляет прямые доказательства. Поэтому мы не можем игнорировать косвенные…

– Да, я понимаю, – кивнул Юрий.

Настоящая инквизиция широко толковала косвенные улики. Слишком широко. Достаточно было надеть свое лучшее платье в субботу, разделить трапезу с евреями или пойти в мавританскую баню, чтобы получить обвинение в вероотступничестве…

– Конечно, одни косвенные не могут лечь в основу обвинения…

– Конечно, – снова кивнул Евсеев, – Это все знают.

Однажды сотрудник английской резидентуры Ричард Стоун, работающий под «крышей» атташе по культуре, три часа мотался по Москве, пытаясь оторваться от наружного наблюдения. Это ему не удалось, и Стоун вернулся в посольство. Но в поле зрения «наружки» случайно попал майор Титков из Второго Главка: он одновременно с англичанином проехал в метро от «Университета» до «Фрунзенской», где оба вышли на поверхность через один выход с интервалом в четыре минуты… Дело передали в «инквизицию».

Титков и Стоун ехали в разных вагонах, между собой не контактировали, к тому же майор представил убедительное объяснение своему маршруту… Так что никто его ни в чем не обвинил. Но ожидаемое повышение по службе по неизвестным причинам не состоялось, а через год он был уволен в запас по состоянию здоровья.

– К тому же мы очень тщательно все проверяем… Вы же понимаете, что нам приходится перестраховываться…

– Разумеется.

Капитан Сливин из внешней разведки много лет по утрам совершал пробежку в Измайловском парке. Как раз там, где обнаружили тайник, заложенный американским разведчиком. По представлению «инквизиции» ему отменили загранкомандировку и перевели на участок работы, не связанный с «горячей» информацией. А бегать он продолжает – никто не чинит ему препятствий…

– Мы как экзорцисты – изгоняющие дьявола, – устало вздохнул Кораблев. – Если обычный человек за запахом серы ищет минеральный источник или спичечную фабрику, то мы сразу начинаем искать нечистого. И, представьте, нередко находим!

– Меня интересуют утечки информации с ракетных полигонов Советского Союза после 1972 года, – Евсеев счел, что он добросовестно выдержал прелюдию и пора переходить к делу – Хотя бы за десятилетний период.

– Да, конечно, я читал запрос, – из внутреннего кармана пиджака Кораблев извлек узкую записную книжку в черном, с глубоким тиснением, переплете. Наверняка страницы в ней прошиты, пронумерованы, и выносить ее за пределы здания запрещено.

– Почему только полигоны? Разве части стратегических ракетных войск не представляют интереса для иноразведок? – спросил «инквизитор» со странной интонацией.

Юрий постарался, чтобы на лице не отразились никакие эмоции.

– На полигонах идут постоянные испытания – новые комплексы, разные условия запусков, а значит, имеется большой объем постоянно меняющейся информации… А МБР стоит на боевом дежурстве пятнадцать-двадцать лет, может быть и больше, здесь все статично, новой информации практически нет. К тому же, по моим данным, разведывательное проникновение осуществлялось именно на один из полигонов…

Кораблев удовлетворенно кивнул. Очевидно, он проверял – насколько компетентен молодой контрразведчик в вопросе, по которому ведет дознание. И конечно, с какой-то своей целью.

– Хорошо, тогда будем говорить только о полигонах, – сотрудник внутренней контрразведки раскрыл узкую черную книжку. – Я не называю источники и ничего вам не показываю: вы все воспринимаете на слух. Договорились?

– Да.

– В 1974 году ЦРУ получило данные о характеристиках запуска экспериментальной баллистической ракеты «Марс», – он говорил, не заглядывая в записи, очевидно, хорошо подготовился к разговору. – В 1977 и в 1978 годах в одно из конструкторских бюро НАСА поступили телеметрические данные испытаний ракет, предназначенных для исследования периферийных планет Солнечной системы – Сатурна и Нептуна.

Кораблев по-прежнему не заглядывал в записную книжку. Юрий подумал, что, возможно, в ней ничего и не записано.

– И еще… Агентство национальной безопасности США располагало отрывочными данными о некоторых обстоятельствах запусков в 1980 и 1981 годах. Похоже, что из телефонных разговоров или радиообменов…

– И все это утечки из одного источника?

Кораблев спрятал книжку.

– Это осталось неустановленным. Но все перечисленные испытания проводились в Восточно-Уральском военном округе. Полигон «РК-12» – «Дичково». Наша служба отрабатывала личный состав полигона, но выявить агентурное проникновение так и не удалось…

«Ясное дело, не удалось! – подумал Евсеев. – Он-то себя никак не проявляет. За него работает передающий сканер – круглый, трехкилограммовый, размером с дыню…»

– Какое же объяснение было дано утечкам? – для проформы спросил Юрий.

«Инквизитор» наклонился вперед и понизил голос.

– Одна из версий – экстрасенсорная разведка! Да, да… У американцев есть военные пси-операторы. В 1973 году они определили местонахождение строго засекреченной базы подводных лодок на Камчатке…

– Что?! – Юрию показалось, что он ослышался. – Вы меня разыгрываете?

Кораблев покачал головой.

– Конечно, в это трудно поверить – звучит, как фантастика… Но ребята из ГРУ скопировали секретный доклад начальника РУМО генерала Грэхэма. Там есть даже фамилии военных экстрасенсов и конкретные операции, которые они проводили…

13

РУМО – Разведывательное управление министерства обороны США.


14

Эти случаи описаны в российской прессе. См.; Лекарев С. Разведмагия. «Аргументы недели», № 7 (20) от 21 сентября 2006 г., с. 13.

«Да-а-а… Видно, у них от секретности и конспирации крыша едет, – подумал Евсеев. – А может, так им удобней списывать «утечки»: шпионскую мысль-то за хвост не поймаешь! Но меня это не касается. Главное, определено место – «РК-12»!

– Спасибо, – Евсеев встал. – Вы мне очень помогли.

Он удержал невозмутимое выражение лица. Но поблагодарил вполне искренне.

– При случае надеюсь на ответную помощь, – наклонил голову Кораблев. – Вы знаете мой телефон, а я знаю ваш. Будем считать, что контакт установлен.

Евсеев не стал уточнять, какой контакт имеет в виду сотрудник внутренней контрразведки.

Через пустой вестибюль Кораблев проводил его к выходу. Уже оказавшись на людной улице, Евсеев вспомнил: из всего личного состава внутренней контрразведки в лицо знают только Кораблева и какого-то подполковника, который докладывает результаты громких разоблачений. Все остальные сотрудники остаются невидимками.

– Экстрасенсорная разведка! – усмехнулся Юрий. – Надо же такое придумать! Когда я найду сканер, то покажу вам этого «пси-оператора»!

– Это не моя замуровка, – Хорь заглянул в пролом, с шумом втянул в себя воздух. – Пахнет, как в гробнице. Откуда она вообще здесь взялась? Здесь стенка была.

Леший сидел на корточках, спустив налобник с фонарем на подбородок, и неторопливо перебирал осколки кирпича и бетона на полу. Насчет гробницы Хорь перегнул. Пахло вполне прилично: обычной подземной сыростью, без канализационной вони.

– Да точно говорю, не моя, – повторил Хорь чуть громче. – Я бы уже признался, чего мне выкобениваться.

– Ясное дело, не твоя, – сказал Леший в пол.

Хорь кивнул, довольный, что его услышали.

– Странно как-то выглядит. Не понимаю.

Пятясь, он отошел к противоположной стене, встал в позу Наполеона, сложив руки на груди.

– Это ж старый подвал, ясно. Подвал… Хм. Похоже, на него сами проходчики наткнулись, которые трассу здесь топтали. А, Леший? Не могли не наткнуться. Полезли из любопытства… и не долезли почему-то. Вон, следующая стенка целая стоит, а они могли ее за полсекунды завалить. Что они там увидели – черта лысого?

Хорь, не отрывая взгляда от замуровки, запустил руку в сумку, достал банку пива, открыл и глотнул.

– А потом взяли и вход заделали. Что мне вообще непонятно. Ты понимаешь что-нибудь, Леший? Я – не понимаю.

Леший молча выпрямился и стоял, обдумывая что-то свое и явно не слушая собеседника. Подошел к стене, приложил к ней кусок кирпича, поднятого с пола. Хмыкнул. Хорь еще глотнул пива, потом, шагнув для приличия на шаг в сторону и отвернувшись, помочился на стену, потом открыл рот, чтобы задать Лешему следующий вопрос из разряда вечных, но Леший неожиданно перебил его.

– Кирпич другой, – сказал он.

– В смысле? – встрепенулся Хорь.

– С другого поддона. Или из другой партии. Может, вообще другая марка, не знаю. По стене идет спецкладка, такие ГОСТы в тридцатые годы были – кирпич полусухого прессования, для подвалов, для мокроты всякой. Он плотный, обожжен хорошо – смотри, красный, как ягода. Теперь такие не жгут. Видишь?

– Ну.

Хорь выбросил пустую банку, сунул в рот пластинку «риглиса» и стал жевать. В кирпичах каждый уважающий себя диггер хоть немного да разбирается – ну, например, чтобы понять, через какую кладку ты сейчас собираешься ломиться и что тебя на той стороне ожидает. В этом контексте весь кирпич делится на «кирпич царский», «кирпич советский» и «кирпич лужковский», причем различить их совсем несложно. Но вот про какое-то там полусухое прессование Хорь слышал впервые.

– А замуровку делали из обычного кирпича, какой сейчас на стройках кладут, – продолжал Леший. – И цвета он другого, более поносного. И колется он легче.

– И хрен с ним, – согласился Хорь. – А что дальше? Смысл?

Леший швырнул кирпич на пол.

– Не знаю, – сказал он. – Может, кто-то монеты здесь спрятал и замуровал…

– Или труп.

– Или строители случайно на спецтоннель вышли, – сказал Леший.

Хорь замолчал. Потом вынул жвачку изо рта и прилепил к потолку.

– Чего ж мы тогда кота за хвост тянем?

В ответ Леший расстегнул свою сумку, стоявшую на полу, достал короткий титановый ломик, закаленную пику, такое же зубило и молоток. Хорь вооружился складной шестикилограммовой киркой, изготовленной по спецзаказу. Работа началась.

Они быстро раскидали внешнюю кладку и вышли в небольшой, метр на полтора, тамбур, за которым располагалась следующая стена. Хорь размахнулся, взял киркой точно посередке – стена ответила глухим замогильным звуком. Там была каменная толща в четыре-пять кирпичей. Леший долбил зубилом раствор, Хорь поддевал вслед за ним кирпич. Но он целиком не выходил: крошился, приходилось вырубать по кусочку. Продвигались медленно. За час разобрали смотровое окошко в первом слое, передохнули, отерли пот, потом Леший снова взял зубило и молоток. Еще час – окошко расширилось. И вот в какой-то момент Хорь вдруг резко обернулся и сказал:

– Гаси фонарь. Атас.

Фонари погасили. Леший зажмурился, чтобы прогнать с сетчатки остатки света, потом открыл глаза. В обрамлении черного, как сажа, разлома кирпичи на противоположной стене чуть заметно отсвечивали. В тоннеле кто-то был.

Леший опустил зубило в карман, перехватил удобнее молоток и, осторожно перекатывая ступню с пятки на носок, подошел к разлому и выглянул. Свет шел из перпендикуляра – возможно, из канала, через который они сюда попали. Это могли быть братья-диггеры, могли быть монтеры-говнопроходцы, могли быть бомжи-туземцы или «погоны». Здесь царила полная неясность.

– Что? – раздался за спиной шепот Хоря.

– Сваливаем тихо, – прошептал в ответ Леший. – Забьемся в щель, будем смотреть. Сумки, железки взял?

– Взял.

Они отступили дальше по тоннелю и остановились. Какое-то время свет из перпендикуляра не менял своей интенсивности, будто замер на месте. Потом Леший обнаружил, что различает потную рожу Хоря сбоку впереди, и понял, что света стало больше. Он тронул Хоря за плечо и сказал:

– Уходим.

Ушли еще на десяток шагов. Стали слышны голоса – глухие, отраженные многократным эхом. Голоса обменивались короткими фразами. Лешему послышалось слово «здесь».

Здесь? Не здесь? Ты здесь? Кто здесь?

Света еще прибавилось, он был едкого белого оттенка, какой дают дешевые китайские фонари. Но фонарь был не один, и даже не два. Леший решил, что придется уйти окончательно, потому что ментам тоже выдают на складе всякое китайское барахло. И только он успел это подумать, как рядом послышался шум падающего тела и железный лязг, Хорь громко и отчетливо выругался. Леший повернул голову и увидел, что тот полусидит-полулежит в луже, держится за колено, а рядом валяется его кирка и сумки. Леший одной рукой подхватил сумки, другой ухватил Хоря за шиворот и куда-то поволок. Потом Хорь вырвался и вскочил на ноги. Когда Леший снова обернулся к нему, он ничего не увидел. Свет исчез.

– Хрень какая-то под ногами проскочила… – начал жаловаться ему в ухо Хорь. – Может, из этих…

И замолк. Тоже заметил.

Они остановились, присели на корточки и сидели, не шевелясь, несколько минут. Темно, будто в цистерне с нефтью. И шумит где-то далеко вода. И кто-то движется, наверное, в этой темноте. Возможно, уже совсем рядом, сейчас коснется тебя рукой или железом. Сердце останавливается, по спине течет ледяной пот.

Еще минута.

Еще.

Никто никого не коснулся. Когда Леший включил фонарь, тоннель перед ними был пуст. Они вернулись к замуровке, потом дошли до канализационной ветки. Никого. Но оставаться внизу было стремно, поэтому они прошли с полкилометра под уклон и выбросились через первый же удобный колодец.

Была половина одиннадцатого, поверхностники почти все уже забились по своим квартирам. Стараясь держаться в тени, они устало шагали домой. Сейчас главное – на ментов не нарваться. Видуха у обоих еще та, да и запашок соответствующий, начнут докапываться, вопросы задавать, а то и в отделение потащат…

У них, правда, отмазка заготовлена: канализация дома засорилась, пришлось дерьмо вычерпывать, трубы прочищать… Тут придраться не к чему, да и нет смысла с говночистами связываться – навара никакого.

– Помнишь про хлопца того? – спросил Хорь, сворачивая в проходной двор. – Лютик. Люсик… Кажется, Люсик.

Хорь высокий, гибкий, гнется легко во все стороны, в любую дырочку, в любой ракоход пролезет. Лицо смуглое, как у полукровки, но сейчас испачкано так, что цвет и не разберешь. Только тонкие губы выразительно кривятся, когда он говорит.

– Люсик, – подтвердил Леший.

– Тебя вызывали?

– Нет. Сперва сержанта допросили. Он сказал, что я от него не отходил. Отмазал, короче.

Несколько метров прошли молча. Леший заметил, что Хорь опять жует жвачку. Вот чудак-человек. Руки грязные, по локоть в канализации, и ему почему-то не гадостно этими руками класть себе в рот всякую дрянь.

– Как они ему пузо порвали, а? – сказал Хорь. – Очередью.

Чуть позже добавил:

– Туда дураку и дорога.

Леший согласно молчал. В голове вертелось: дорога… дураку дорога… Он не любил возвращаться домой этой дорогой. Этой или какой-нибудь другой, если она шла по верху. Над землей. Он вообще не любил выходить наверх. Потом, через час-другой после выброса, давление как бы выравнивается, и уже не давит, но вот сам этот момент, когда из темноты подвальной выходишь на свет – это он не любил. Будто кино закончилось и в зале включили лампы и все тянутся к выходу, торопятся по своим скучным делам. А он с удовольствием остался бы и посмотрел еще…

15

Канал – канализационные трубы и стоки. (Сленг диггеров.)

Вот Хорь, к примеру, ему по барабану. Он отчаянный, спору нет. И в грязи этой, как свинья, в своей стихии… Но – потом ему надо наверх, отдышаться, выпить с друзьями-подругами, рассказать про свои подвиги. А Леший бы там, наверное, и остался, в трубах этих. Не на все время, конечно, но хотя бы пока ему не прискучит… или пока вода не закончится. Пока не потянет наверх. До сих пор еще ни разу не тянуло. Поэтому, закончив очередной спуск, Леший обычно возвращался домой через тоннели – прямиком в бойлерную своего дома на Сивцевом Вражке. Такая дорога нравилась ему гораздо больше. Но Хорю этого не объяснишь, да и живут они в разных местах…

– Думаю, под Ордынкой, – сказал Леший.

– Что? – не понял Хорь.

– Под Большой Ордынкой выход в спецметро. Третья ветка, которую в 86-м сдали, «Светлый Путь». Там где-то его и срезали. Хлопца. Люсика.

– А почему его на Новокузнецкой нашли?

– Чтоб место не светить. Спецметро как раз где-то здесь с Новокузнецкой аварийным «аппендиксом» соединяется, там узкоколейка проходит. Охранники свезли от греха подальше… Только перед этим еще скальпелем поковырялись, свинец достали.

– Откуда ты знаешь?

Леший пожал плечами и ничего не ответил. У тротуара остановилось такси, распахнулась дверца, шофер выкрикнул из кабины: «Платовская где, не подскажете?» Хорь махнул рукой: отвали.

– Я думал, самострелы настраивают так, чтобы по ногам резать, – сказал он минуту спустя. – Ну, чтобы не насмерть хотя бы. А они вон как – кишки наружу… Суки.

– А что они будут с тобой делать, безногим? К маме отвезут, думаешь? Первую помощь окажут, чтоб ты потом интервью направо-налево раздавал? – хмыкнул Леший. – Самим добивать придется. А пачкаться неохота.

– Ненавижу, когда в живот, – мотнул головой Хорь. – Боль адская.

– А ты на корточках ходи, – посоветовал Леший. – Тогда в голову. Сдохнешь сразу.

– Вано рассказывал, кто-то из клуба диггеров МГУ собаку запускал на Второй ветке. Полгода дрессировал, она его слушалась с полусвиста. Так вот, ремнем обвязал, к ремню мобильник с камерой приаттачил…

– И что?

– Самострел не дернулся даже. Только она и пятидесяти метров не прошла, за первым поворотом села, задышала, как паровоз. Потом завыла. Хозяин орет на нее, чтоб шла дальше, а она только воет, и ни в какую. А потом – деру обратно со всех ног. И больше под землю уже не шла… а потом вообще, говорят, взбесилась, так ее усыпить пришлось. И никто не может понять, что там за хрень какая. То ли излучение специальное, то ли еще что-нибудь.

Они уже давно перешли мост и миновали два квартала по узким улочкам с тыльной стороны Нового Арбата. Хорьку налево, на Молчановку, Лешему – направо. Они остановились. Хорь что-то соображал.

– Сколько ему лет было, Люсику? – спросил он.

– Девятнадцать.

– Он высокий был? Толстый?

– Не знаю, – Леший внимательно посмотрел на Хоря. – Не видел.

– У мента своего разузнай. – Хорь выплюнул жвачку и хотел по привычке прилепить ее к потолку, но над головой было пасмурное московское небо, и он прилепил ее к стволу липы. – Так, на всякий случай… Разузнай.

– Если думаешь погнать в спецтоннель какого-нибудь подростка, то забудь, – сказал Леший. – Будет то же самое, что и с Люсиком. Что, кто-то из знакомых?

– Племяш, – рассмеялся Хорь. – Седьмой класс. Сто раз под землю просился. Шантажирует, гад.

– Ну так и грохнут там твоего племяша. Если ты именно этого добиваешься.

Хорь больше не смеялся и смотрел в переносицу Лешему.

– Но как же попасть туда? – сказал он.

Леший пожал плечами.

В самом деле – как? И нужно ли? Зачем? Почему? Какая существует на свете важная причина, чтобы диггеру попасть в спецтоннель, строго-настрого заказанный для простых смертных, оснащенный стальными дверями с электронными замками, датчиками движения, автоматическими пулеметами и какой-то еще непонятной хренью, от которой собаки бесятся… Но ведь не зря же выстроили эти заслоны. Ох не зря. А если есть причина у монтера, который строил спецтоннель, значит, есть причина и у диггера. А на любую причину, если она уважительная, можно найти верный способ.

– Есть одна идея, – сказал Леший. – Не собака и не подросток. Ты, Хорь, в цирке давно был?

Глава 6

Вещественное доказательство

5 августа 2002 года. Оренбургская степь

«Номерные» секретные города не имеют собственного лица, все они выглядят одинаково. Только пейзаж вокруг может быть различный, но опять же одинаково суровый – снег, пустыня, тайга…

16

Монтер – подземный рабочий. (Сленг диггеров.)

Полигон «РК-12», обозначаемый в открытых документах как поселок городского типа Дичково, не составлял исключения.

Три десятка унылых пятиэтажек, разбросанных в Оренбургской степи на пятачке радиусом полтора километра; обшарпанные, похожие на коровники, приземистые и длинные казармы; местный центр власти – желтый штаб, с обязательным памятником Ленину в плохо ухоженном скверике; чахлая роща вокруг, стаи ворон над свалкой за пищеблоком и наконец, несколько в стороне, – главное, ради чего все это было построено, сердце полигона… Это уже не захолустная степь, а урбанистический пейзаж из фантастического фильма – сплошные бетон и сталь, сталь и бетон!

Огромные ангары, цепляющие облака краны, высоченные резервуары для топлива, бетонные площадки запуска с адскими дырами огнеотводов, распахнутые в ожидании ракет решетчатые фермы двух стартовых столов, и – о, удача! – готовящаяся к запуску ракета на третьем старте, не остроконечно-серебристая, как в кино, а грязно-зеленая, с тупым обтекателем, намертво зажатая в решетчатых объятиях временной земной подставки…

Евсеев рассматривал полигон с вертолета и убедился: на плоской, как стол, поверхности обилие вытянутых вверх конструкций полностью оправдывало универсальное сленговое название всех городков серии «РК» – «Плесецкие горы».

Место солнечное, в прямой видимости от штаба и стартовой площадки.

Здесь, в Дичково, все места солнечные. Насчет прямой видимости тоже никаких проблем. Степь, она и есть степь – просматривается и вдоль, и поперек, и по диагонали… Значит, закладка может находиться где угодно. Везде. В любом месте.

– Найдем, обязательно найдем! – уверенно повторял Мамедов. – Если она, конечно, есть… А если нет – тогда не найдем…

Вторая часть фразы тоже звучала уверенно.

– Главное, не допустить расшифровки, – произнес Евсеев, на ходу поливая голову водой из пластиковой бутылки. Волосы на ощупь жесткие и горячие, как медная проволока, вода теплая, под мышками мокро.

– Никакой расшифровки не будет! – сказал хозяин, как будто одним ударом гвоздь забил. Причем голой ладонью.

– Освежитесь? – Евсеев протянул бутылку, но тот отрицательно покрутил головой.

Мамедов – человек здешний, привычный, он даже майку носит под форменной рубашкой. К тому же татарин, хотя фамилия азербайджанская. К тому же особист. У него невозмутимое лицо, невозмутимые мысли и точные движения. Маленький, жилистый, кривоногий, с раскосыми щелочками глаз и узкими черными усиками на плоском лице. Степняк из Золотой Орды, наводившей ужас на половину мира. Легко представить, как он мчится, низко пригнувшись к холке коня и оскалившись в зловещей улыбке, а в опущенной руке блестит кривая, остро отточенная сабля… И как он стягивает удавкой шею расслабившегося на пиршественном ложе врага, тоже легко представить…

Евсеев на миг увидел это воочию – будто кадры исторического фильма мелькнули стоп-кадром на экране телевизора. Он потряс головой, отгоняя видение. Жарко. Так и до галлюцинаций недалеко. А степняку-особисту все нипочем, он даже не потеет!

Похоже, Мамедов сделан из того же материала, что и железный Ленин перед трехэтажным зданием штаба. Вождь стоял на высоком постаменте, прямо по курсу их движения, вытянув вперед руку с развернутой ладонью, будто указывал направление на стартовый стол, собирался ударом карате разрубить кирпич или просто хотел поздороваться.

Вокруг памятника желтел выжженный газон, впереди протянулась неширокая аллея с потрескавшимся асфальтом, сзади раскинулся прямоугольный плац, на котором выстроены солдаты в форме для жаркого климата: рубашках с короткими рукавами и широкополых панамах, напоминающих тропические шлемы. На поясах у всех висят фляги. Солдаты ждут инструктажа.

Лейтенант умыл лицо, фыркнул, встряхнул головой. Капли попали на выжженную траву, оттуда с сухим треском выпрыгнуло огромное насекомое и, расправив яркие алые крылья, понеслось по пологой дуге в сторону плаца.

– Саранча? – спросил Евсеев.

– Кузнечик, – ответил особист Мамедов.

Еще здесь есть змеи. Много змей. И сейчас, когда самая сильная жара, у них пик активности. А еще – комары. Евсеев прилетел сюда в дырчатых мокасинах и модных хлопчатобумажных штанах. Когда пилот открыл дверь, вместо вечерней прохлады в салон ворвалась настоенная на какой-то гадости степная духота, будто за бортом находилось машинное отделение. Вместе с духотой ворвались тучи озверевшего комарья. Евсеев даже покачнулся от неожиданности.

А снаружи стоял Мамедов. Он смотрел не в лицо Евсееву, а на его мокасины. Только сейчас Евсеев понял, откуда шел этот гадский запах и почему комары так взбесились, – это средство от насекомых, которым был обильно намазан особист.

Первым делом Мамедов сообщил о змеях и о том, что солдата-срочника накануне укусила гюрза, насквозь прокусив сапог. Предупредил и только потом поздоровался.

Это было вчера. Сейчас Евсеев обут в кирзовые сапоги и форму для жаркого климата, поэтому вместо легких, пропускающих воздух хлопчатобумажных штанов на нем грубые двухслойные галифе. И разит от него так же, как от Мамедова. Он еще не успел решить, что хуже – комары, змеи или жара.

– Только я все же думаю, что ничего у нас нет, – непоследовательно, но по-прежнему уверенно сказал Мамедов. – Потому что всегда режим здесь был очень жесткий. Даже муха любая не залетит. Только с путевым листом и допуском.

Знакомая песенка!

– Вы, наверное, с полковником Аничкиным часто встречаетесь? – спросил Евсеев. Мокрые волосы, рубашка и подмышки уже высохли, и он вновь изнывал от жары.

– Конечно! – улыбнулся Мамедов и подтянулся. То ли оттого, что вспомнил начальника, то ли потому, что они подходили к построенному взводу. – Это же наш куратор! А начинал он как раз здесь – вначале рядовым опером, потом до начальника особого отдела дослужился, потом в Москву перевели… В музее части его фотография висит!

– В каком году это было?

Мамедов почесал в затылке.

– Точно и не скажу. Давно… Но традиции остались: без путевого листа и допуска ни-ни…

– А змеи без допуска не заползают? – поинтересовался Евсеев, стараясь, чтобы в голосе не чувствовалось яда.

– Змеи, конечно, заползают, да и мухи залетают, – честно признался особист. – Только я вам одно точно скажу: ни один человек без пропуска, допуска и проверки сюда никогда не попадал. Кроме вот этого!

Он показал на выкрашенного серебрянкой Ленина. Евсеев удивился: оказывается, у железного особиста имелось чувство юмора!

– Товарищ майор, третий взвод по вашему приказанию построен! – отрапортовал упитанный лейтенант, приложив напряженную ладонь к панаме. Там, где короткий рукав был пришит к рубашке, расплывалось пятно пота.

Солдаты застыли по стойке «смирно». У них тоже были мокрые подмышки. И у Евсеева снова взмокрели подмышки – уже не от воды, а от пота. У Мамедова же подмышки оставались сухими.

– Вольно! – зычно скомандовал особист. – Ставлю задачу: вчера вороны унесли из ремонтного цеха секретную микросхему. Ее необходимо найти! Поиск вести на крышах зданий, на вершинах деревьев и в тому подобных местах… Обращайте внимание на птичьи гнезда. При обнаружении любых непонятных предметов немедленно докладывать командиру взвода или мне лично! Тот, кто найдет микросхему, получит краткосрочный отпуск – десять суток не считая дороги!

Евсеев удивился еще раз. Легенда придумана неплохо. У нее одно слабое место: происки ворон совпали с прибытием из Москвы сотрудника ФСБ. Подозрительное совпадение! Но солдаты вряд ли свяжут эти два события… А командиры сделают вид, что ничего странного не заметили. Молодец Мамедов!

В Дичково гремели выстрелы. Не резкие сухие автоматные очереди прошивали фанерные силуэты на стрельбище – гулкие и раскатистые залпы охотничьих ружей вместо того, чтобы настигать жирных уток, разрывали в клочья несъедобных ворон. Для ни в чем не повинных пернатых наступила Варфоломеевская ночь. Отчаянно хлопали сотни крыльев, свист дроби пробивал бреши в хриплом, исполненном ужаса карканьи. В воздухе медленно кружились черные перья, как сгоревшие парашюты разгромленного десанта.

Все гнезда в окружающей роще были разорены, верхушки деревьев прочесаны, всюду валялись сломанные ветки и разбитые дробовыми зарядами тушки. К концу дня жертвы разработанной хитроумным Мамедовым легенды прикрытия покинули привычное место обитания и улетели в степь.

– Спасибо, что к нам приехал, помог важную задачу решить, – белозубо улыбаясь, Мамедов переломил свою двустволку и выбросил очередную пару гильз. – Правильно говорят: Москва далеко, а нам всегда помогает…

Они возвращались из разоренной рощи. Солдаты заканчивали прочесывание, офицеры, радуясь поводу, продолжали незапланированную охоту, хотя выстрелы гремели все реже: цели переместились далеко в степь.

– Какую задачу? – без интереса спросил Евсеев. Массовая расправа над птицами подействовала на него угнетающе.

– Даже одна ворона может сорвать запуск. Попадет в воздушный конвертор, и ракета сойдет с курса. А уж целая стая – тем более. И для самолетов опасно, для вертолетов. Раньше их каждый год отстреливали, соколов специально заводили, тревожные крики через динамики над полигоном крутили… А потом… Стартов стало меньше, личного состава и денег тоже… Запустили эту работу…

Он перебросил разряженное ружье через плечо.

– А теперь одновременно два дела сделали. И твои сомнения проверили, и безопасность стартов обеспечили. Я так и напишу в своем отчете: проведены мероприятия по обеспечению физической безопасности стартовых площадок.

Особист явно находился в превосходном настроении.

– Ух, и хитрая птица – недаром триста лет живет! С пустыми руками – вплотную подпускает, а с ружьем, или даже с палкой – на пятьдесят метров не подойдешь! Куда пойдем?

Евсеев на миг задумался. Сейчас он чувствовал себя как человек, который пытается найти иголку в стоге сена. Или герой из сказки: «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что…»

– Давай поднимемся на крышу штаба. Осмотрим там все, а завтра пусть солдаты проверят все крыши в городе.

– Хорошая мысль! – кивнул Мамедов. – Здорово придумал!

Он подчеркнуто уважительно относился к своему молодому коллеге, оказывал знаки внимания, угощал отменным шашлыком и чистым, двойной перегонки самогоном. При этом не уставал одобрять любую его инициативу. Евсеев довольно быстро понял, что это всего-навсего кавказская манера принимать «проверяющего из Москвы», но, тем не менее, противодействия у него подобная тактика не вызывала. Наоборот, было приятно. Он – зеленый лейтенант, а опытный майор держится с ним на равных и даже демонстративно признает его превосходство…

Желтая трава хрустела под сапогами, не всегда способными защитить от ядовитых зубов гюрзы, и Евсеев непроизвольно смотрел под ноги.

– Не бойся, в самом городке змей нет, – как всегда уверенно сказал Мамедов. – Солдатики их ловят, шкуру снимают и пояса на дембель делают. Потому они и сами не заползают… Разве что какая-то одна, случайная…

– Этого вполне достаточно, – процедил Евсеев, всматриваясь в траву.

– Да брось ты! У нас «Антигюрзин» есть. Сделают укол – и все дела!

Мамедов успокаивающе похлопал его по плечу. Молодой контрразведчик вздохнул, расслабляясь.

Теперь он понял, почему начальники различных рангов так искренне верят в свою исключительность. Виноваты в этом подхалимы-подчиненные. И, конечно, отсутствие самокритики. А когда такой замечательный со всех сторон дядя уходит на пенсию и наркотик лести заканчивается, он скоропостижно умирает от стресса…

Остаток дня они провели на плоской крыше штаба полигона, обследуя места возможной закладки. Вентиляционные каналы, антенны, оцинкованные откосы… Пусто! Лейтенант даже бросил пару монеток в водосточные трубы, они весело выскочили внизу и запрыгали по асфальту. Заглянул под жестяные кожухи кондиционеров – и там ничего. Где же еще? Где?

Мамедов все это время курил «Дукат» и рассказывал о дружном и сплоченном коллективе, который обслуживает полигон, о передающихся здесь с 1957 года славных традициях, о высоких показателях в боевой и политической подготовке…

Он уже сводил московского гостя в музей, где был отражен весь доблестный путь военной части «РК-12». На стенде «Лучшие люди» висела фотография молодого капитана Аничкина В. П., который обеспечивал охрану государственных тайн объекта с 1974 по 1984 год. Как раз тогда, когда секретная информация била с полигона ключом, да что там ключом – гейзером!

Между тем Мамедов плавно сменил тему и принялся рассуждать о том, что, видимо, зряшная у Евсеева получится командировка… Хотя, с другой стороны, в речке водится сазан и жерех, местные жители приторговывают контрабандной паюсной икрой изумительного качества и дешевизны, на телеметрическом узле и в столовой есть очень даже симпатичные девчонки, а как-нибудь ночью можно выехать на его, Мамедова, личной «Ниве» погонять волков – так что, если взяться за дело умеючи, можно провести время с немалой пользой.

Евсеев вежливо ответил, что не увлекается рыбалкой и равнодушен к рыбе, на икру у него аллергия, девчонки его вообще не интересуют, а вот на волков сходить можно, если, конечно, время позволит… В свою очередь он поинтересовался судьбой четырех выпускников «Кубинки», распределившихся в 72-м году на полигон: Дроздова, Семаго, Катранова и Мигунова. На что Мамедов заметил, что выпускников 72-го года, да еще «кубинцев», следует искать не на полигоне в лесостепной полосе, а в обшитых дубом кабинетах где-нибудь на Арбате. Но, если надо, он, конечно, поднимет дела и все узнает. Евсеев сказал, что было бы неплохо. Подумав, Мамедов вспомнил, что в начале семидесятых произошел какой-то несчастный случай на стройке и погиб молодой офицер. Но он тогда еще здесь не служил, не знает точно.

– Мне тогда вообще три-четыре года было, – подумав, уточнил особист. – Может, пять…

– Да, я с этого возраста тоже мало что запомнил, – сказал Евсеев.

Особист не понял подколки. Или сделал вид, что не понял. Он деловито затаптывал окурок и вдруг хлопнул себя по смуглому лбу.

– У полковника Рогожкина можно спросить! Он лет тридцать на полигоне…

– Хорошо бы, – рассеянно сказал Евсеев, простукивая вентиляционный короб. – Где еще может быть эта штука?

Мамедов закурил в очередной раз.

– Нигде, – сказал он и с силой выпустил тугое облако дыма. – Я уже понял: ничего у нас нет. Потому что это невозможно.

Слова особиста подтверждались: на крыше Евсеев так ничего и не нашел. Два срочника, обследовавших по его заданию стоящую возле штаба высоченную антенну релейной связи, тоже ничего не обнаружили.

Перед тем как спускаться, Евсеев долго стоял у низкого решетчатого ограждения, рассматривая Дичково сверху. Взвод солдат строем вели в казармы, офицеры, закончив службу, выходили из штаба, растекаясь в разные стороны, по чахлому скверику гуляли несколько женщин с детскими колясками, трое штатских – очевидно вольнонаемные рабочие, целеустремленно направлялись к продуктовому магазину. Спиртное здесь не продавалось, значит, они шли за закуской.

Такова была видимая часть картины. А в скрытой от посторонних глаз части проводилась важная поисковая операция, направленная на охрану государственной безопасности России. В операции участвовали сотни людей, они прочесали окрестности, разорили все гнезда, осмотрели удобные развилки на верхушках деревьев, попутно согнали с насиженного места сотни ворон… Сами того не подозревая, они проверили места возможной шпионской «закладки». Непреодолимая сила и упрямая воля двигали солдат и офицеров полигона «РК-12» в тайной контрразведывательной операции. А центром этой силы и источником этой воли являлся лейтенант госбезопасности Юрий Евсеев, стоящий на плоской крыше штабного здания!

Настроение у лейтенанта улучшилось.

Заходящее солнце освещало серебристую фигуру Ленина, во многих местах краска облупилась, и яркие лучи это безжалостно подчеркивали: на правом плече и рукаве темнели многочисленные пятна. И на макушке темнело пятно.

– Может, это все-таки не Ленин? – пошутил Евсеев. – Может, Горбачев?

– Нет, Ленин, – серьезно сказал Мамедов. – Владимир Ильич. У него бородка. А Горбачев – Михаил Сергеевич. У Горбачева бородки не было.

Это был очень убедительное и доходчивое объяснение.

Вечером Евсеева с Мамедовым принял начальник штаба Рогожкин – здоровенный сутулый мужик, похожий на сильно пьющего медведя. Полковник Фирсов находился в командировке в Москве, и Рогожкин исполнял обязанности начальника полигона.

Сидели в кабинете Рогожкина, за застеленным газетой письменным столом. Из граненых стаканов пили что-то кисломолочное, разбавленное, как показалось Евсееву, небольшой порцией средства против комаров: закусывали холодной зайчатиной из глубокой тарелки. Тщательностью сервировки стол не отличался: хлеб, колбаса, яблоки и помидоры лежали сбоку ненарезанными, будто на базарном прилавке. Тут же валялся штык-нож от АКМ в ножнах.

– Почему ты решил, что именно у нас какая-то утечка? – спросил начштаба, «тыкая» не по-свойски, а свысока. – Я здесь с семьдесят второго года, от старшего инженера старта до начштаба полигона дослужился. И никаких шпионов не видел. А ты вдруг приехал и копаешь под меня…

– Мы проверяем все полигоны, – сказал Евсеев. Ему не нравился тон полковника. И то мутное пойло, которым его угощали, тоже не нравилось.

– И много успел проверить?

– Вы – первые.

– Ясно, – Рогожкин с лязгом вырвал штык из ножен, отрезан кусок плоской колбасы и бросил себе в рот.

– Пробуй! Это казахская, конская, в Москве такой не достать.

Но за гостем он ухаживать не собирался, и Евсееву пришлось самому о себе заботиться. Твердая колбаса крошилась под тупым клинком, Евсеев почувствован раздражение, но голод не тетка, и он все же откромсал приличный кусок. Вкусно. Но привкус специфический…

Пьющий медведь, никого не приглашая, допил свой стакан, раскрошил в сильных пальцах кусок хлеба, затем собрал крошки, слепил из них шарик и бросил его в рот. На контрразведчика из Москвы ему было наплевать.

Мамедов осуждающе посмотрел на начальника штаба и принялся нарезать колбасу, подкладывая ее на тарелку москвичу. Результаты проверки в первую очередь коснутся особого отдела, а не руководства полигона. И он это наглядно демонстрировал. Впрочем, скорей всего, осуждение было изображено только на одной половине его лица – той, которая была обращена к Евсееву.

– А ведь когда-то «Дичково» не проверять приезжали, – неторопливо проговорил Рогожкин. – Приезжали опыт перенимать… В семьдесят первом весь наш выпуск мечтал сюда попасть. Самый перспективный ракетный полигон страны! Второй «Байконур»!.. Дядя Коля говорил: тут и платят хорошо, и дефицит всякий завозят…

Он скатал еще один шарик, побольше, но бросил на этот раз уже не в рот, а в угол. В углу шевельнулась какая-то тень, клацнули зубы, и захмелевший Евсеев только сейчас заметил огромного черного ротвейлера, разлегшегося на коврике из вытертой овчины. Пес проглотил хлеб и снова положил голову на лапы.

– А теперь что? – Голос Мамедова даже после кисломолочного продукта не утратил обычную невозмутимость. – На поклон к казахам ходим. Валютой им платим, чтобы разрешили взять свое.

Евсеев расслабленно подумал, какая, должно быть, антропологическая пропасть лежит между казахами и татарами. Мутная гадость, которой его угощали, была ядовитой, как дихлофос: он чувствовал себя сонной мухой и мечтал добраться до подушки.

Вдруг в голове звякнул сигнальный колокольчик. Дзинь-дзинь! «Дядя Коля»! Тут же вспыхнула красная лампочка тревоги, взревела сирена. Так срабатывает, реагируя на ключевые слова, автоматическая система выборочного аудиоконтроля или, в просторечии, «прослушка». Стоит кому-то из тысяч абонентов, чешущих языки в городской телефонной сети, произнести слово «заговор», «оружие», «президент» или какое-то другое, характерное для разговоров, потенциально угрожающих государственной безопасности, как автоматически включается запись и определитель номеров.

В Академии слушателям приводили пример, когда фраза: «Я у тебя возьму машину гексогена, встречаемся у склада в двенадцать…» подняла по тревоге весь оперативный отдел, абонентов идентифицировали, выследили и ровно в двенадцать бросили лицами на землю у того самого склада. Блестяще сработали. Только вышла одна-единственная накладка: взрывчаткой в этой истории даже не пахло! Склад, забитый книжной продукцией, принадлежал крупному издательству, задержанными оказались его коммерческий директор и оптовый торговец книгами, а предметом сделки был нашумевший роман «Гексоген в городе»!

«Это называется казус, – пояснил преподававший оперативную тактику майор Вискунов. – Никто не виноват, просто фатальное стечение обстоятельств. Но вывод простой: подозрения следует тщательно проверять…»

Красная лампочка погасла. Дядя Коля на белом свете не один. Но и сонное состояние как рукой сняло.

– Дичково сейчас никому не интересно. Ни Москве, ни Вашингтону, – нетрезво посетовал начштаба. – В семидесятых еще строились, новые корпуса ставили с приличной сантехникой, здание штаба, считай, по кирпичику переложили, всю проводку и вентиляцию заменили, кондиционеры бакинские понатыкали, готовились к лучшей жизни. И товары хорошие в гарнизонном магазине водились – туфли чехословацкие, дубленки, духи… А потом – как отрезало. И – все. И ничего никому не нужно. Впрочем, что я тебе об этом толкую… Дело-то государственное. Если бы «Дичково» в свое время осталось в приоритете, сейчас на каждом космическом запуске экономилось бы около миллиона долларов…

– А дядя Коля тоже тут служил? – неожиданно спросил Евсеев.

– Что? А… Это был мой наставник по молодости. Нет, он здесь не служил. Но всю Москву знал, да что Москву – весь Союз! Театры, военные крейсеры, полигоны – везде у него были друзья…

Рогожкин устало махнул рукой.

– Что говорить… Нет уже его… Лет семь как.

– Мне очень жаль, – как можно искренней произнес Евсеев, чувствуя, как учащенно бьется сердце. – А вы в каком году выпускались?

Начштаба взялся за штык, постукивая толстой рукояткой об стол.

– В семьдесят первом. Только заболел желтухой, потом долго лечился – больницы, санатории… Комиссовать хотели, министру писал… На полигон прибыл через год, в семьдесят втором…

Красная лампочка тревоги вновь замигала.

– Я слышал, как раз тогда здесь погиб кто-то из молодых офицеров…

– Твоего земляка убило, – пьющий медведь посмотрел ему в глаза. – Москвича. Дроздов фамилия.

Мамедов явно пересказал Рогожкину, чем интересуется «проверяющий из Москвы», и начштаба подготовился к разговору. Иначе он бы не вспомнил фамилию.

– Дроздов?

– Дроздов.

«Тот самый, – сообразил Евсеев. – Угрюмый взгляд, надбровные дуги и все такое… Это не угрюмость – печать обреченности…»

– Что с ним случилось?

– Током шибануло…

Начштаба скатал еще один шарик из хлебного мякиша, положил на край стола. Ротвейлер, который, казалось, дремал в своем углу, поднялся, как по команде, подошел к столу и смахнул языком угощение.

– В штабе проводили капремонт, заодно решили подновить статую Ленина у входа. Стройбатовцы не хотели работать на высоте – не их профиль, видите ли… Вот своих и привлекали. На общественных, так сказать, началах… А тут, как назло, провод оборвался и закоротил на памятник… А этот твой Дроздов как раз наверху был, красил, что ли… Ну его и шибануло! Да еще вдобавок упал с высоты – там метров семь-восемь. Так в себя и не пришел, бедолага… Давай, Мамедов, наливай!

Евсеев помолчал, переваривая. Прямо не статуя, а Молох какой-то. И отметина на макушке. Роковая метка, зловещий знак…

– Я хочу посмотреть уголовное дело по факту смерти Дроздова, – сказал Евсеев. – Это можно организовать?

Рогожкин пожал плечами.

– Все можно. Я позвоню прокурору округа. Только зачем тебе тащиться в Оренбург? У нас должна быть копия в особом отделе. Копия устроит?

– Устроит.

– Ну, тогда… Мамедов утром все покажет.

Начштаба снова отхватил кусок колбасы и выпил, никого не дожидаясь.

– А как остальные? – спросил Евсеев. – Из выпуска семьдесят второго?

– Двое перевелись на Домбровский полигон в семьдесят шестом. Катранов и Мигунов. Тогда еще приоритеты только начали изменяться: финансирование уменьшилось, штаты сократили, дефицит исчез… Эти ребятки четко все поняли, просчитали последствия и выводы сделали сразу. А Семаго дослужился у нас до майора, перевелся в семьдесят девятом. В Плесецк, кажется.

Ротвейлер в своем углу громко зевнул, показав белые клыки.

– От нас все хорошо уходили, с повышением, – Рогожкин снова выпил и тяжелым взглядом уставился на молодого оперативника. – А ты тут воду мутишь…

Взгляд у начштаба был плавающим, и Евсееву стало ясно, что он тяжело пьян, хотя другие признаки опьянения внешне не проявлялись.

– Да ничего я не мучу… Не мутю… Тьфу!

– Ты думаешь, к нам раньше не приезжали? Приезжали эти твои, из «инквизиции», да не один раз! Они все тут вверх дном переворачивали… Тоже говорили – «утечка», «утечка»! Только ничего не раскопали. Ноль целых, ноль десятых. Потому что, когда у них там «утечки – протечки» капали, у нас никто не отлучался из расположения! А позвонить никуда нельзя, и письмо не отправишь! Значит, что? Значит, не от нас утекало!

Рогожкин погрозил пальцем. Вначале Евсееву, потом Мамедову.

– Думаете, я вас боюсь? Хрен вам! Отбоялся. У меня выслуга тридцать календарных лет! А со льготными под сорок наберется. Значит, максимальная пенсия в кармане. Присказку знаете?

Начальник штаба тяжело поднялся на ноги и, размахивая рукой, как дирижер палочкой, бессвязно продекламировал:

  • Есть двадцать пять – живи и не ахай,
  • Крепко жизнь держи за узду,
  • Всех и каждого посылай на…
  • Чтоб тебя не послали в…

Так же тяжело он плюхнулся на место. Старое кресло заскрипело, ротвейлер заскулил.

– Спокойно, Атом! – рыкнул пьющий медведь и скомандовал: – Все, по домам, спать! – после чего, откинувшись на потертую спинку кресла, захрапел.

Опасливо поглядывая на ротвейлера, контрразведчики выбрались из кабинета.

– Переживает он очень, – пояснил Мамедов, когда они вышли на улицу. – Ему уже предписание на увольнение вручили. А дальше что? Жена давно уехала, детей нет, своего угла на Большой земле нет… Что ему толку с той пенсии? Вот тебе и жизнь-жестянка! Пойдем ко мне, у меня хорошая самогонка есть. И икорка имеется.

Евсеев сглотнул слюну.

– Спасибо. Устал что-то. И настроения нет.

Мамедов добродушно засмеялся.

– Икру есть и самогонку пить нет настроения? Ну, ты даешь!

– Вы мне лучше материал найдите по тому несчастному случаю, – попросил Евсеев. – Чтобы я прямо с утра начал читать.

Спал Евсеев беспокойно и тяжело, снились ему расстрелянные вороны и горько плачущий над ними Рогожкин.

Лейтенант Евсеев провел в Дичково пять дней. Он привык к жаре, приспособился к комарам, появляющимся уже после захода солнца, перестал бояться змей, которых видел только в виде развешанных для просушки шкур за казарменной курилкой.

Интереса к икре, самогонке, охоте, рыбалке и женщинам он по-прежнему не проявлял, чем немало озадачил Мамедова.

– Странный ты человек, Юра! Работаешь с утра до вечера, об отдыхе не думаешь… А что толку?

17

Имеются в виду 25 лет воинской выслуги, дающей право на максимальную пенсию.

Толку действительно не было. В вороньих гнездах нашли несколько блестящих железок, на одном чердаке отыскали пять автоматных патронов, которые Мамедов без всякого оформления поспешно сунул в карман. Правда, бойкий сержант второго года службы по фамилии Ивашенко неожиданно принес какую-то микросхему и потребовал обещанного отпуска. С азиатского лица Мамедова мгновенно смыло обычную невозмутимость, он переводил взгляд с пластикового квадратика на солдата, потом на Евсеева, потом опять на Ивашенко.

– Это что такое? – наконец хрипло спросил он. – Где взял?

– Секретная микросхема, товарищ майор! – отрапортовал сержант. – Нашел согласно поставленной вами задаче! Прошу предоставить краткосрочный отпуск!

– Где ты мог ее найти?! – Мамедов побагровел. – Ты что, шутки шутишь?!

– Никак нет! Согласно поставленной задаче нашел на свалке. Очевидно, ворона уронила…

– Ворона, говоришь? – зловеще спросил особист. – Это ты гусь лапчатый! Что такое дезинформация, знаешь?

Сержант несколько смутился.

– Гм… Слыхал…

– Так вот, это и есть дезинформация! – Железный палец степняка ткнул Ивашенко в грудь. – Не пропадала никакая секретная микросхема! Нет ее вообще в природе! Другую вещь искали, ее тоже в природе не существует! Что же тогда ты принес?!

– Не знаю, – солдат растерялся.

– На таких подставках ловят шпионов! Может, ты шпион?

После этих слов бойкость и уверенность окончательно покинули сержанта.

– А что я сделал? Вы поставили задачу, я нашел эту штуку… Если что не так, откуда я знал? Ну не хотите, не давайте отпуск…

– Дергай отсюда! – рявкнул Мамедов, и незадачливый соискатель краткосрочного отпуска пулей вылетел из кабинета.

– Видел, какой деловой? – не мог успокоиться особист. – Из молодых, да ранний! Подобрал на свалке выброшенную плату и хотел нас поиметь! Нет, раньше такого не было…

Евсеев не ответил. Он смотрел в окно. Продуктовый магазин на другой стороне площади наискосок от штаба, сидящие на корточках женщины с разложенными на ящиках кучками овощей или вяленой рыбы, солдаты в советской форме и яловых сапогах… Прошлый век. Глухая советская провинция. Чужая жизнь. Мысленно он уже был в Москве. Командировка вышла зряшной – Мамедов был прав. Хотя появилась зацепка – Рогожкин… Чем черт не шутит!

– Говорил я тебе, что у нас все чисто, – особист будто читал его мысли. Открыв шкаф, он снял с полки несколько книг и из образовавшейся бреши вынул бутылку из грубого стекла с туго воткнутой пробкой. – Можно было все эти дни не напрягаться, а отдыхать в свое удовольствие. Но что сделано, того не вернуть!

– Это верно, – рассеянно отозвался лейтенант. – Но я еще не все сделал. У тебя есть бинокль?

– Что?

– Бинокль.

– Конечно. Зачем тебе?

Не отвечая, Евсеев протянул назад руку.

Солнечное место, в прямой видимости от штаба и стартовой площадки.

Вот оно, прямо под носом у начальства и особого отдела. Лучше не придумаешь!

Мамедов вложил ему в руку десятикратный бинокль, с которым охотился на волков. Евсеев нетерпеливо прильнул к окулярам.

Макушка вождя мирового пролетариата оказалась совсем рядом. И темное пятно не было облупившейся краской: дырка, неровное сквозное отверстие, – вот что это было такое!

Лучше всего закрепить… повыше, чтобы черенок «дыни» смотрел на солнце…

– Здесь ты ничего интересного не рассмотришь, – говорил за спиной Мамедов, с бульканьем разливая по стаканам самогон – «на посошок».

Он пока ничего не понимал.

– Если бы вместо бесполезной работы мы выехали к казахской границе, вот где красивейшие места… Там действительно есть что посмотреть! Может, останешься на денек? Честное слово, ты заслужил отдых!

– Останусь, – каким-то новым голосом сказал Евсеев. – Я не закончил работу.

Особист насторожился. И от смысла последней фразы, а особенно от этого нового тона.

– Как не закончил? Мы же все сделали? Что тут можно еще придумать?!

– Надо проверить того, у кого нет документов и допуска. И кого никто и никогда не проверял.

– Шутишь? Кого это? У нас и нет таких!

Отставив бутылку, Мамедов подошел к окну и стал рядом с москвичом.

– Вот его! – Евсеев показал на памятник. И он не шутил.

Последнюю проверку проводили ночью, чтобы не будоражить провинциальную общественность невиданным по периферийным стандартам святотатством.

Ночная жизнь в Дичково отсутствовала начисто. Не горели уличные фонари, не мигали неоновые рекламы, не бродили по темным улицам влюбленные пары, не распевала песни под гитару отвязная молодежь. Режимный объект жил по уставу и правилам внутреннего распорядка: засыпал в десять и просыпался в шесть. На это время граница между степью и поселком стиралась густой вязкой темнотой. Только в дежурной части штаба горело окно, да единственная в городе яркая ртутная лампа над входом разгоняла мрак, привлекая мириады роящихся вокруг комаров и мошек и высвечивая световой круг на расчерченном белыми линиями асфальтовом покрытии плаца.

Под лампой, у двери стоял караульный с автоматом за спиной и штыком на поясе: если бы из степи сползлись на огонек полчища змей или выскочила на конях банда басмачей, то именно он должен был подать сигнал тревоги и первым принять беспощадный неравный бой. Впрочем, басмачей еще на дальних подступах обнаружили бы радиолокаторы, а змеи не знали, что охотящиеся на них солдаты по ночам спят в своих казармах или заняты на постах.

Кроме караульного, за порядком в ночном Дичково наблюдал с высоты постамента железный Ленин с вытянутой вперед правой рукой. Он стоял здесь уже почти полвека – за это время было произведено сто сорок запусков, сменились двенадцать испытываемых комплексов, девять начальников, тридцать семь заместителей, сотни офицеров и несчетное число солдат срочной службы… Менялись исторические реалии, экономические условия жизни, сменяли друг друга руководители страны, изменялась военная доктрина, наступил момент, когда даже страна стала совершенно другой… И только железный исполин не менялся, олицетворяя собой незыблемость и непоколебимость той идеи, которая вознесла его на высоченный пьедестал. В конце концов умерла и идея, но он пережил ее и продолжал стоять сам по себе, просто как символ стабильности – политической, военной или бытовой – неважно… Никто не осмеливался беспокоить его по пустякам, а тем более подозревать в чем-то неблаговидном. Если бы он умел думать, то, наверное, думал, что так будет всегда.

Крупные яркие звезды и полная бледная луна смотрели с вогнутого черного неба на пустой плац, пустое здание штаба с бездонными черными окнами, на пригнанный со старта грузовик с выдвижной штангой и висящей на ней люлькой, на группу людей, напряженно застывших у подножия памятника. Огромный черный пес кругами носился вокруг, то растворяясь в черноте южной ночи, то материализуясь в мертвенном свете штабного фонаря.

– Имейте в виду, я категорически против этой акции! – резко сказал Рогожин. Он был мрачен. – Через четыре дня у нас запуск. Вернется начальник, понаедет московское начальство… Вдруг что-то сломается? Если вместо Ленина будет стоять всадник без головы, то нам всем тут головы поотрывают…

Окружающие начштаба три подполковника и полковник мрачно кивали.

«Когда я найду “закладку”, вам и так головы поотрывают, – невесело подумал Евсеев. – В первую очередь Мамедову. Хотя… Времена сейчас другие, гуманные, может, и обойдется. Это ведь дела давно минувших дней…»

– Голова наверняка съемная, – успокаивающе сказал он. – Поставим на место.

Ночь была душной – не меньше тридцати градусов. Евсеев посмотрел на железного Ленина над собой, подумал: каково же ему здесь стоять целые дни без головного убора. Рука сама собой потянулась к фляге с водой, лейтенант плеснул в лицо, наклонившись, вылил остатки на голову. Легкий степной ветерок приносил запах разнотравья, разгонял духоту и приносил некоторое облегчение.

– Поехали! – скомандовал Евсеев и первым полез в люльку. С нее обычно осматривали ракеты, присоединяли и отсоединяли регламентные провода и шланги, задраивали монтажные люки.

За ним залезли потерянный, непривычно молчаливый Мамедов и два здоровенных солдата с инструментами. Рогожкин и сопровождавшие его четыре мрачных офицера остались внизу.

– Поехали! – повторил лейтенант уже для водителя.

Заурчал двигатель, и штанга начала выдвигаться.

Сердце учащенно забилось. Может, потому, что оно приближалось к Молоху, познавшему вкус человеческой жертвы, а может, оттого, что сейчас давняя загадка должна была получить неопровержимое материальное подтверждение или, наоборот, – развеяться, как бензиновый выхлоп спецмашины. Но Евсеев был почти уверен в успехе.

Люлька медленно поднималась навстречу черному небу, звезды и луна становились все ближе… На тусклом желтом диске проступали какие-то неясные пятна, образующие странный узор. Внизу белели напряженные лица зрителей. На миг у Евсеева мелькнула дурацкая мысль, что обнаружение «закладки» выгодно только ему, а всем местным сулит одни неприятности. А если с ним вдруг произойдет несчастный случай, то это будет выгодно всем остальным, кроме, разумеется, него самого. Но с его интересами в подобной ситуации можно не считаться. Сбросят с высоты – и все дела… Вон какие мордовороты за спиной! Хорошо бы иметь под мышкой пистолет, как в кино, – оно бы куда спокойней было… Перед командировкой он даже написал рапорт с просьбой выдать оружие, но Кормухин только усмехнулся: «Ты что, воевать собрался? Не валяй дурака! Мы не милиция, наше главное оружие – голова!» Начальнику что – сидит в своем безопасном кабинете, а сейчас и вовсе спит в теплой постели… Не ему падать головой на бетон… Той самой головой, которая вроде бы оружие!

Чтобы отвлечься, лейтенант стал рассматривать вождя. Вблизи статуя выглядела еще хуже, чем со стороны площади. Издалека она являла собой типичный образец соц-арта, когда-то опостылевшего, но привычного, потом неожиданно вошедшего в протестную моду и вновь опостылевшего. Вблизи она была похожа на замшелый скальный склон, покрытый птичьим пометом. Костюм-тройка, узкие лацканы по моде 60-х, узкий же воротничок – все это при близком рассмотрении оказалось случайными складками, бессмысленным нагромождением металла, абстрактным хаосом. Как безжизненный лунный ландшафт, совершенно чуждый и непонятный. Правильно сказал поэт: большое видится на расстоянии…

Люлька покачнулась. Внизу что-то прокричал Рогожкин, похоже, он звал своего ротвейлера. Голова вождя была рядом, Евсеев ухватился за железный выступ, обозначавший ухо статуи, и чуть наклонился.

В макушке вождя зияло круглое, неправильной формы отверстие с рваными краями. «Сантиметров десять в диаметре», – прикинул Евсеев и включил фонарь. Сердце колотилось все сильнее. Лейтенант вдруг понял, что до самой последней минуты он всерьез не надеялся найти здесь материальную улику состоявшегося тридцать лет назад предательства. Просто делал то, что положено, по-детски считая, что такой путь приведет к успеху…

Яркий луч проник в черный зев пробитого черепа, Мамедов что-то произнес по-татарски, здоровенные солдаты сопели сзади и вытягивали шеи… Но они не могли увидеть того, что видел наклонившийся над дырой лейтенант. В голове статуи находилось нечто круглое. Не «закладка», не разведывательное приемно-передающее устройство, не электронный сканер, не мозг, наконец, которому самое место тут находиться…

В хитроумном тайнике лежал некий предмет.

Именно предмет.

Другого слова Евсеев не смог подобрать.

«Размером с дыню», – вспомнил он.

Надо было уточнить: с маленькую дыню… Есть такой сорт – «колхозница», они мелкие, но сладкие… Что ж, предмет был именно такого размера. Только не желтый. Цвета у него не было, формы тоже: он пульсировал светом, и казалось, что он постоянно меняется. Но Евсеев напряг зрение и понял: это прозрачный шар. Из-под лохмотьев рассыпавшейся от времени маскировочной оболочки выглядывали прочерченные зеленой медью иероглифы микросхем, острые кремниевые грани батарей, параболическая решетка антенны, провода в потускневшей прозрачной оболочке…

Евсеев медленно отнял левую руку от уха вождя, отодвинулся, уступая место помощникам.

– Ну что там? – напряженно спросил сзади Мамедов. – Пусто?

В голосе его была надежда. Евсеев не ответил.

– Снимайте аккуратно голову, – приказал лейтенант солдатам. – Вот болты…

Металл лязгнул о металл. Гаечные ключи срывались с шестиугольных головок – болты, конечно, приржавели намертво. Пришлось срубать их зубилом. Удары, скрип, скрежет… Непривычные звуки далеко разносились над спящим поселком Дичково. Тут и там залаяли собаки. Через четверть часа солдаты, хотя и с трудом, но все же отделили огромную голову вождя, опустили на ребристый пол люльки, по лицам напряженно застывших людей пробежали световые блики, и Евсеев, наконец, взял в руки предмет, за которым охотился столько времени.

Предмет оказался не такой уж и тяжелый, но – горячий, словно пропарился все эти тридцать лет в духовке на медленном огне. В общем-то так оно, наверное, и было. Кончились споры и предположения: совершена тридцать лет назад государственная измена или нет. Вот он – вещдок, прокалившийся в адской кухне шпионажа и переливающийся адским пламенем! Версия, отрабатываемая зеленым лейтенантом Евсеевым, стала неопровержимым фактом!

– Вниз! – крикнул Евсеев, перегнувшись через перила. – Спускайте!

– Товарищ лейтенант, надо голову привинтить, – один из солдат указал на железный шар, напоминающий в темноте причудливо изрезанную головку сыра. Но очень большую – занимавшую все свободное пространство люльки.

– Потом подниметесь и привинтите! – отрезал Евсеев, и солдат покорно кивнул. Да и Мамедов не стал возражать. Лейтенант почувствовал, что особист воспринимает его по-другому. Как личность, а не просто как очередного «проверяющего из Москвы».

Люлька пошла вниз. В первое мгновение, когда Евсеев только взял предмет, он даже не понял, насколько он горячий, думал, рука привыкнет. Но сейчас ему пришлось прижать предмет к груди, а жар только нарастал, прожигая хэбэшную ткань и обжигая кожу. Видно, батареи, пережив все остальное оборудование, и через тридцать лет накапливали энергию. Кожа ладоней готова была воспламениться, а грудь пекло, словно от чудовищного горчичника…

– Быстрей опускай! – крикнул он вниз.

Гордость и радость распирали все существо молодого человека и позволяли ему терпеть боль. Отвлекаясь, он принялся рассматривать какую-то аббревиатуру из латинских букв на краю кремниевой пластины. Белые буквы на буром кремнии. Послание из прошлого ему, лейтенанту Евсееву. Возможно, это признательные показания…

Но руки уже не выдерживали. Потеснив солдат и особиста, лейтенант нагнулся и поставил мерцающий шар на железный пол люльки. Обожженные ладони сами собой разжались, и он принялся тереть их о гимнастерку на груди, заглушая боль. Люлька опустилась.

– Составьте протокол осмотра! – приказал Евсеев особисту – Подробно опишите сканер, сфотографируйте со всех ракурсов! Солдат – в понятые, пусть подпишут протокол, а у них отберите подписку о неразглашении!

– Есть! – четко ответил майор, не подвергая сомнению право младшего по званию отдавать ему приказы.

– И у всех присутствующих отберите подписки! – резко приказал Евсеев, причем и властность голоса и обоснованность команд получались у него вполне естественно, сами собой.

Впрочем, в последние минуты что-то неуловимо, но в то же время ощутимо изменилось: на полигоне «Дичково» появился новый центр власти. И он находился в стороне от ошарашенного официального руководства.

– И еще. Немедленно обеспечьте мне ВЧ-связь с Москвой! И возможность дать шифротелеграмму… Отставить!

Чтобы на сто процентов сохранить содержание телеграммы в тайне, надо иметь свой шифр. Или своего шифровальщика. Ни того ни другого, у лейтенанта не было.

– Вместо шифротелеграммы обеспечьте мне защищенную компьютерную линию! Имеется?

– Так точно! – Мамедов замер по стойке «смирно» и отдал честь. – Через спутник, с цифровой кодировкой сигналов.

– Выполняйте!

– Есть! – Мамедов по-уставному развернулся через левое плечо.

Рогожкин и офицеры полигона никак не реагировали на происходящее. Они остолбенело смотрели на пульсирующий зловещим светом прозрачный шар. Вытянутые лица лизали зловещие сполохи адского пламени.

– А вы были категорически против обнаружения сканера, товарищ полковник! Почему? – не удержался от ядовитого вопроса опьяненный торжеством молодой контрразведчик.

– Да нет, не против обнаружения… Нет…

– Как же мы так прошляпили? – растерянно спросил Рогожкин то ли у Евсеева, то ли у своих коллег. Он был подавлен, не храбрился и не вспоминал про большую выслугу.

Евсеев пожал плечами. Он чувствовал, что очень устал. Обожженные руки болели. Но радость победы, как доза стимулятора, распирала его изнутри, наполняя каждую клеточку неожиданной силой.

Все сходилось. Рогожкин. Выпускник семьдесят первого года, приступивший к службе в семьдесят втором. Имевший опекуном дядю Колю. Это он установил «закладку», потому сейчас и поджал хвост. Если бы кто-то снимал фильм, то в финале на разоблаченного шпиона следовало с эффектным щелчком надеть наручники. Но майор Вискунов недаром предостерегал от поспешных решений, сколь бы эффектны они не были. Напротив, фигуранта не следует настораживать раньше времени…

– Спасибо за содействие, – Евсеев улыбнулся и протянул горящую руку Рогожкину, потом всем остальным. Ответные рукопожатия были вялыми и холодными. Руководители полигона пребывали в стрессовом состоянии: каждый прикидывал – какие последствия будет иметь эта история лично для него.

Огромная безголовая фигура на постаменте выглядела столь же противоестественно, как и огромная голова в осмотровой люльке. Казах-караульный у штаба с мистическим ужасом смотрел на обезглавленный памятник.

Глава 7 Операция «Враждебная дружба»

27 июля 2002 года. Соединенные Штаты Америки. Вашингтон

На прием в Голубой гостиной было отведено пятнадцать минут. Номинантами премий Центра Кеннеди были зубры кинематографа, но в их свиту входили и молоденькие актрисочки – они чуть не писались от восторга, потому что находились в Белом Доме и видели Президента Соединенных Штатов на расстоянии вытянутой руки. Правда, ветераны экрана, которым приходилось играть и президентов, и королей, тоже находились под большим впечатлением.

Главному участнику приема это было приятно, хотя он сам такой же актер, только менее талантливый. Он играет роль Президента. Об этом никто не догадывается. Все думают, что Настоящий Президент отличается от «обычных» людей. Чем? Химическим составом крови? Особой структурой мозговых клеток? Ерунда! Срок роли – пять лет, если повезет – десять. И чем после этого Настоящий Президент будет отличаться от любого гражданина страны? А чем он отличался до приглашения на роль?

Президент без видимых усилий озвучил тщательно подготовленную речь, и даже ввернул остроту, которую произносил один из героев Пола Ньюмена каждый раз, когда просыпался после дикой попойки. Это прозвучало, как экспромт. После чего Президент вручил постаревшему красавцу Полу чек на круглую сумму и пожал ему руку. Тот почтительно склонил голову. Он трижды играл президентов и несколько раз королей: кажется, Лира и Генриха Восьмого, причем играл блестяще. Но сейчас вся звездная публика с восторгом смотрит на Настоящего Президента и дружно аплодирует, отбивая нежные ладони. Вот разрозовевшаяся от восторга Шэрон Стоун. Интересно, сейчас на ней есть нижнее белье?

Потом он награждал Керка Дугласа, озвучив очередную ерунду, подготовленную кем-то из младших спичрайтеров. Потом наступил черед Ким Новак, блеснувшей в 1956 году в фильме «Пикник», снявшейся у Хичкока в «Головокружении» и засветившейся еще в десятке менее нашумевших картин. Очаровашка с высокими скулами и пышной грудью, она крутила романы с Фрэнком Синатрой, чернокожим певцом и комиком Сэмми Дэвисом, сигарным королем, сыном латиноамериканского диктатора, арабским принцем, получала в подарок лимузины, бриллианты и дома… Глядя на напомаженную старушку с трясущимися руками, в это было трудно поверить.

– Вам надо было оставить свое имя, вы бы, несомненно, вытеснили конкурентку, – галантно сказал Президент, давая понять, что знает, как ее звали в действительности: Мэрилин Полин. Все это он вычитал в подготовленной помощниками справке. Однако и сама Ким-Мэрилин, и вся киношная тусовка решили, что он прекрасно знает историю Голливуда.

Потом он наградил немолодую, уже забытую диву с вываливающимися из глубокого декольте силиконовыми сиськами. Потом изнуренную пластическими операциями «звезду» семидесятых годов.

Церемония шла своим ходом. Один раз в дверях показался Шон, его секретарь. Он подал знак, означающий, что Директор ЦРУ уже в приемной.

Прием развивался по утвержденному сценарию. Пол Ньюмен открыл череду ответных речей. Он действительно прекрасный актер, но его никогда не ждал Директор ЦРУ, чтобы обсудить важнейший вопрос государственной безопасности Соединенных Штатов.

В гостиной работали добрых два десятка информационных агентств и телеканалов, Настоящему Президенту все время приходилось поддерживать на лице выражение «какой-замечательный-день» и вежливую улыбку. Пятнадцать минут – не так уж и мало. Да и улыбка давалась с трудом. Шесть десантников, погибших этим утром в Сомали, бунт генерала Сафара в Афганистане, пятибалльный ураган на юго-восточном побережье, предполагаемые российско-китайские переговоры в Гуанчжоу – все требовало срочного вмешательства и серьезных решений.

Но премии Центра Кеннеди – это святое. Пока президент вручает золотые конверты героям кинофильмов сорокалетней давности, пока он чмокает в увядшую щечку какую-нибудь секс-бомбу пенсионного возраста, до тех пор все в Америке идет как надо. Следует поддерживать эту иллюзию… Иначе ураган во Флориде, выпалывающий дома, как сорную траву, покажется просто мелким градом.

Когда время истекло и вся компания лауреатов, а также их друзей и прихлебателей уже готова была ринуться в своих лимузинах в Центр Искусств Кеннеди, чтобы продолжить вечеринку, вдруг объявился незапланированный номер. Томми Янг, свободный фоторепортер, личный фотограф и друг Лайзы Минелли, скандалист, кокаинщик и мастер гнусного художественного шантажа, успел расставить в углу гостиной несколько планшетов с какими-то фото. На первом планшете красовалась надпись: «Президент» – крупно, и ниже, чуть помельче: «Тоже человек». Теперь гости, направлявшиеся к выходу, невольно тормозили у планшетов, таращились на огромные, формата А1 фотографии, создавали толчею и беспорядок. Служба охраны отреагировала с опозданием, и, когда рядом с тщедушной фигурой Янга появились два молодца в черных «двойках», незапланированная выставка, можно сказать, уже работала вовсю.

Олсон, начальник охраны, через головы поймал взгляд Президента, покачал черной безмозглой головой: надо же, какая неприятность приключилась… Что любопытнее всего, подумал Президент, ведь Янг каким-то образом умудрился протащить свои хреновы планшеты через строгие рубежи досмотра и контроля. Четыре рубежа. Анекдот, да и только. Чего стоит такой контроль?

– Это ж подарок! – ревел уже из толпы хриплый тенор Янга, которого обступили черные «двойки». – Это ж специально для Его Величества!

Этот гад откровенно стебался, умело и тонко затевая очередной скандал. Хотя формально придраться вроде и не к чему.

В гостиной беспрерывно стрекотали цифровые камеры. Кто-то уже смеялся. Не хихикал тайком в рукав, а откровенно смеялся. Олсон, как танк, подкатился к планшетам, готовый скомандовать что угодно – вплоть до напалмовой атаки, но тут же рядом с ним появился Чайник, то бишь главный специалист по связям с общественностью – мастер по перетасовке колоды, выворачиванию фактов наизнанку, микшированию любых скандалов, и громко объявил:

– Секунду внимания, дамы и господа! Мистер Томас Янг хочет сделать короткую презентацию своей фотовыставки, посвященной двухлетнему юбилею пребывания нашего Президента в Белом Доме. Прошу вас задержаться еще на несколько минут.

Вообще-то два года – это никакой еще не юбилей, а несколько минут – это, ясное дело, не выставка, да и голос у Чайника был такой, словно ему забили в одно место кукурузный початок. Но все же это лучше, чем Янг с заломленными руками на первой полосе «Нью-Йорк Таймс». Начальник охраны ошалело уставился на Чайника, ничего не понимая, пока тот не шепнул ему на ухо несколько слов. Тогда Олсон обернулся к черным «двойкам», показал им что-то на пальцах, и те мгновенно растворились в толпе.

В общем, ничего особенного Янг не учудил. Серия президентских портретов, выполненных в разное время на разных мероприятиях. Президент в комических ситуациях, любимый народом жанр. Косвенный признак популярности. Вот он заглядывает под стол на рождественском приеме в той же Голубой гостиной, словно намеревается поцеловать колено своей супруги, сидящей рядом с каменным выражением лица. Подпись к фото Президент не стал читать, наверняка какая-нибудь сальность. На самом деле его супруга только что уронила на пол бокал дымчатого стекла из сервиза, принадлежавшего еще Томасу Джефферсону, третьему президенту США. Дело даже не в том, что бокал стоил бешеных денег – он все равно застрахован, – а в том, что сервиз из ста восьми предметов, как ни странно, дожил до наших времен в целости и сохранности, считался даже чем-то вроде талисмана Америки… а Президент очень и очень не хотел войти в историю как Разрушитель Америки, Безрукий Джо, ну и все такое. Бокал, к счастью, оказался цел.

Второе фото: Президент выходит на сцену в колледже Чезвик-Каньон, наклонив голову, будто проверяет ширинку. Подпись: «Ты дома, малыш?». Президент хорошо помнил этот выход, каждую из шести ступенек, ведущих на сцену. Это был гипертонический криз, он чуть не упал на лестнице. Голова кружилась так, словно он летел с крыши. Он наклонил голову, как учили когда-то в десантных войсках, и закрыл глаза на несколько секунд. Если бы можно было, он бы сел или даже лег. Но нельзя. Только что было получено сообщение о блокировке американской роты в Панджшерском ущелье, и Президент должен был озвучить официальную реакцию Белого Дома во время выступления в колледже. Студенты решили, что Президент прикалывается. Заржали. Захлопали. А в общем и целом все сошло, через пять минут стало легче, речь он произнес, а спустя два дня рота прорвалась из Панджшера.

На третьем снимке – лицо Президента, очень крупно. Рот приоткрыт, вид озадаченный и, в общем-то, довольно глупый. По расплывчатому фону Президент определил место съемки: авиабаза «Эндрюс», испытания нового класса ракет «Хеллфайр». Испытания были провальными, ракета потеряла управление и самоликвидировалась. Неудачный день.

Президент пил кофе с командующим базой, когда Шон подал ему пакет, в котором находилось подписанное послом в Пекине конфиденциальное письмо. Посол сообщал, что в результате утечки информации из российских дипломатических кругов, можно выдвинуть предположение относительно российско-китайских переговоров в Южном Китае. Возможная тема: строительство ракетной базы или нескольких баз. Конечно, это только гипотеза, догадка, домыслы. Ничего конкретного… Но тема настораживающая! Если русские объединятся с китайцами, да еще разместят на их территории свои новые ракеты, стратегическое положение в мире резко изменится. Худшей новостью могло быть только объявление Москвой третьей мировой войны. Фотограф поймал его как раз в тот момент, когда он сложил (скорее скомкал) листок с сообщением и сунул обратно в конверт. Да, он растерялся, потерял контроль. Не успел повесить маску «какой-прекрасный-день». Бывает. В тот момент он еще плохо представлял себе, какой ответный ход можно сделать, как взять ситуацию под контроль… Возможно, что сегодня, уже через несколько минут, ответ будет найден. В Овальном кабинете ждет Директор ЦРУ с полным комплектом всех документов, осталось только войти туда и сказать: «Итак, что у нас?»

– Спасибо, Янг. Спасибо, старина, – Президент снял со стойки микрофон, кто-то из техников тут же оказался рядом и нажал тумблер на корпусе.

– Когда римский полководец входил в столицу после победного похода, ему устраивали пышный прием – триумф, и это все знают. Но была еще одна традиция: наряду с одами пели и грубые песни, высмеивали недостатки триумфатора. Чтобы не зазнавался…

Президент подошел к оскалившемуся Янгу и похлопал его по плечу (завтра утром это фото будет стоять на первой полосе «Нью-Йорк Таймс» рядом с заголовком «Два года триумфа»).

– Я и не зазнаюсь, – продолжал он. – Президент тоже человек, и ничто человеческое мне не чуждо. Я смеюсь над собой вместе с вами. Пока первое лицо государства способно смеяться над собой, пока оно, м-м… скажем так, зажигает рок-н-ролл в своей душе, это государство остается сильным…

Президент сделал паузу и добавил твердо и резко:

– Самым сильным в мире.

– Итак, что там за дружба у русских с китайцами? Каков результат переговоров? Достигнуто ли соглашение о размещении ракет? И будут ли этими ракетами «Палицы»?

Президент сидел на краешке рабочего стола в Овальном кабинете. Поза его, ослабленный узел галстука и висящий на спинке кресла пиджак подчеркивали неофициальный характер встречи. Но что позволено Юпитеру, не позволено быку… Директор ЦРУ водрузил было локти на стол, но ему самому от этого стало так неловко, что он сперва спрятал руки под стол, а потом, сообразив, что это тоже двусмысленно, аккуратно уложил их на край столешницы, как юноша во время первого похода в дорогой ресторан. Директор ЦРУ сидел, если можно так выразиться, по стойке смирно, застегнутый на все пуговицы. Слушая вопросы Президента, он кивал, как будто давая понять, что ответы у него имеются. Когда Президент замолчал, он сделал по инерции еще несколько кивков – уже в полной тишине. Потом откашлялся и сказал:

– К сожалению, никакой конкретной информации у нас нет. С вашего позволения, сэр. Хотя некоторые косвенные признаки имеются… Ровно две недели назад заместитель командующего Ракетными войсками России взял очередной отпуск, который собирался провести с семьей на черноморской даче. Но на дачу он не прибыл, семья находится в Москве. В то же время три генерала из командования Ракетных войск срочно убыли в секретную командировку. Одновременно в срочную командировку отправились ответственные сотрудники Министерства иностранных дел, курирующие вопросы военного сотрудничества. Можно сделать вывод, что предположение нашего посольства подтверждается…

– Значит, дипломатический корпус преуспел в разведке больше, чем ЦРУ? – Президент нахмурился.

– Я бы так не сказал, сэр, – Директор встал. – Просто русский атташе, подвыпив на приеме, проболтался, что сопровождал московскую делегацию в Гуанчжоу. И что в делегации были генералы-ракетчики. Вот и все, что узнали наши дипломаты. Может быть, за этим вообще не стоит ничего серьезного…

Президент привстал со стола, надел пиджак и сел в кресло обычным образом. Это было явное проявление недовольства.

– Нам готовят большой сюрприз. Ситуация, как в Тегеране в 43-м году. Только теперь Москва и Китай по одну сторону фронта, мы – по другую. Это не я представляю ситуацию именно таким образом. Так ее представляют в Москве. Русские хотят взять реванш за поражение в холодной войне, сейчас момент для этого наиболее подходящий. Национал-большевистские настроения, антиамериканская волна в мире, «экономическое чудо» в Китае и инфляция в США. Военное сближение России и Китая представляет большую угрозу для нашего лидирующего положения в мире. Создание ракетной базы русских на территории Китая будет равнозначно прорыву черного ферзя на шестую линию. Можем мы это допустить? Отвечаю: нет. Можем ли мы повлиять на ход переговоров? Отвечаю: должны. Как мы можем повлиять на ход переговоров? Отвечаю: через информацию о ходе переговоров, о каждом малейшем нюансе. Как нам получить эту информацию? И кто должен ее получить? Я ожидал от вас большей компетентности!

Директор ЦРУ теперь стоял по стойке «смирно». От него не ждали оправданий, но больше ему ничего не оставалось.

– Даже в российском правительстве никто ничего не знает. Так называемое «младшее» и «среднее» звенья власти в предполагаемых переговорах участия не принимают, никаких консультантов со стороны, никаких посредников. Они приняли все меры, чтобы не допустить ни малейшей утечки. Естественно, это усложняет задачу, поскольку в высших эшелонах власти наши агентурные возможности очень скромны, если не сказать больше…

– Говорите как есть, – вставил Президент.

– Они равны нулю, сэр, – честно сказал директор.

– Неподкупные русские? – Президент иронично улыбнулся. Но Директор ЦРУ оставался серьезным.

– Можно сказать и так, сэр.

– Странно! При том уровне коррупции, о котором я знаю из ваших докладов…

– Извините, сэр. При том уровне коррупции чиновник высшего управленческого звена добывает себе от пятисот тысяч до миллиона долларов в месяц, причем практически ничем не рискуя. Ни один крупный руководитель не наказан за экономические прегрешения. Надо только не лезть в политику…

– Вот как?!

– Да. Мы не можем предложить им более привлекательные суммы, чем те, которые они уже имеют. Мы можем предложить только реальный риск. При таком раскладе никто не согласится нам помогать…

Президент ошеломленно развел руками:

– Получается, что широкомасштабная тотальная коррупция – лучшее средство от подкупа? Коррупция – зашита от шпионажа?!

Директор опустил взгляд.

– Получается, так… Россия – страна парадоксов…

Президент вдруг понял, что церемония вручения премий Центра искусств Кеннеди больше не вызывает у него раздражения. Он внезапно полюбил старух в макияже, полюбил запах, царящий в Голубой гостиной, когда туда набиваются отсветившее свое звезды. Он полюбил здание Центра Кеннеди. Полюбил даже самого Джона Фицджералда Кеннеди, наделавшего много глупостей, глупо погибшего и потому не успевшего натворить еще больших глупостей. Президент знал, как все будет. Империя цивилизации рухнет рано или поздно, не будет ни Центра Кеннеди, ни премий, ни искусства, ни сериалов, ни дурацких приемов, не будет Нью-Йорка и Вашингтона – ничего не будет, и место, где сейчас стоит Белый Дом, будет покрыто сорной травой, и варвары, чьи костры здесь когда-нибудь зажгутся, посчитают это место проклятым или, наоборот, – святым.

Но Президент не хотел, чтобы империя начала рушиться при нем. Безрукий Джо, Разрушитель Америки. Нет. Когда-нибудь потом. При следующем Президенте. Через сто лет, через двести. Только не при нем.

– Мне нет дела до парадоксов чужой страны, – резко сказал он. – Я поручаю вам самому решать проблемы сбора разведывательной информации…

Голос Настоящего Президента звучал властно, в нем отчетливо слышалось раздражение.

– Вы запомнили вопросы, которые меня интересуют?

– Да, сэр. Конечно, сэр…

– Я жду ответа на каждый из них. Точного и подробного ответа. От этого зависит стратегическое соотношение сил в мире!

– Я все понял, сэр! – Директор ЦРУ коротко поклонился, четко развернулся и стремительным шагом вышел из Овального кабинета.

Аудиенция закончилась.

Президент проводил главного разведчика взглядом и задумчиво покачал головой:

– Миллион в месяц… Простой чиновник… Ничем не рискуя… – тихо проговорил он. – Невероятно!

8 августа 2002 года. Дайтона-Бич, штат Флорида

Оксана Джефферсон получила статус постоянного жителя Америки и неплохо обновила институтский английский, но в душе оставалась русской девушкой. Это обстоятельство она тщательно скрывала – от мужа, от соседей, от чиновников иммиграционной службы и даже от самой себя. Она искренне хотела измениться и честно пыталась это сделать. Выйдя из дома, она в очередной раз обходила свои владения, всем своим существом впитывая чужую обстановку, чтобы воспринимать ее как привычную и родную. Не получалось.

Разве можно привыкнуть к такой жаре? Да еще при почти стопроцентной влажности? Сумасшедшая солнечная активность, открытая кожа мгновенно обгорает… Даже когда все небо в облаках, то ультрафиолет все равно проходит, и без темных очков не обойтись: сразу появляется резь в глазах. Сильно потеешь, вся одежда мокрая и прилипает к телу. Ощущения такие, точно, не раздевшись, зашла в русскую баню… Через день, а то и каждый день идет дождь. Настоящий тропический ливень, часа два подряд стоит стена воды. А потом, как только выглянет солнце, сразу начинаются испарения, словно густой туман, так что нечем дышать.

Кругом ручьи, болотца, озера, лужи… Все овраги и ложбинки заполнены водой. И крокодилы… Их здесь великое множество, как комаров в Кротово. Наверное, это самое крокодилье место на Земле. Они бродят по пустырям и в рощах подобно собакам и кошкам в Тиходонске. Конечно, они не такие огромные, как в ужастике «Монстр», и на людей вроде бы не нападают: таскают кур, кроликов и прочую мелкую живность, но миссис Хадсон вспомнила случай, когда полутораметровый аллигатор вцепился в ногу соседской корове, ее пришлось отбивать палками… Бр-р-р-р…

Дома здесь недаром строят на холмах или искусственных пригорках. Иначе пришлось бы ходить по воде, отгоняя зеленых тварей. Участки огораживают стальными сетками, чтобы рептилии не проникли в дома. Но сетки не всегда помогают.

Как-то утром, после очередного дождя, Оксана шла по дорожке и с ужасом увидела мокрые следы крокодильих лап. Она закричала, хорошо, что Билл был дома, он выскочил, обшарил весь двор, нашел и выбросил за забор непрошеного гостя – тот был почти с метр длиной. Оказалось, что в одном месте сетка оторвалась от земли… Билл говорит, что для человека опасны рептилии длиной не меньше трех метров, но такие встречаются редко. Слабое утешение! А вдруг в каком-то болоте вырастет пятиметровая тварь и наведается ночью на их участок? Разве можно привыкнуть к такой возможности?

Оксана обошла бассейн, отметив, что на голубой глади воды опять плавают листья, прошла в глубину сада, внимательно глядя под ноги, увидела между деревьями опрокинутый складной стул, подняла его и села, заложив ногу за ногу. Загорелые, покрытые едва заметным пушком ноги были похожи на нежную розовую кожицу висящих вокруг персиков. Стул остался со вчерашнего дня – вчера она тоже сидела здесь, привыкая к новым ощущениям. Ощущать себя хозяйкой персиковой рощи было непривычно и приятно.

Эта роща вместе с домом раньше принадлежала латиносам. Здесь, на юго-восточном побережье, их очень много. Не меньше, чем крокодилов, а может, и больше. Латиносы, латиносы, кругом одни латиносы. Гибкие, смуглые, с дерзкими, прожигающими насквозь глазами… Они увязываются следом на улице, делают неприличные движения бедрами, высовывают влажные красные языки, изображая, будто лижут мороженое…

Билл советует держаться от них подальше, они могут быть опасны еще больше, чем аллигаторы… Конечно, если бы Оксана выбирала между этими опасностями, она бы выбрала латиноса – тот, по крайней мере, сухой и теплый, даже горячий… Но у Билла другое мнение. Он даже подарил ей баллончик с горчичным газом, а дома хранится пистолет, из которого он научил ее стрелять. Когда она получит гражданство, ей можно будет носить оружие в сумочке или возить в машине. Сам Билл всегда вооружен: он считает, что пистолет есть не просит, а в определенной ситуации может здорово выручить, даже спасти жизнь. Здесь многие так считают: каждую неделю Билл продает несколько пистолетов – именно таких, которые можно носить с собой. Это тоже непривычно.

Дома здесь странные: не из кирпича или дикого камня, а из чего-то, похожего на гипсокартон, как декорации в театре. На площадке у бассейна стоит деревянный щит с грубо нарисованным злодеем – по утрам Билл метает в него ножи, попадая злодею в голову или грудь. Однажды он промахнулся, и нож воткнулся в стену, чуть не пробив ее насквозь. Разве бывают настоящие дома с такими стенами?

Внутри, правда, есть все, что нужно: и сплит-система, и джакузи, и даже настоящий камин… Но состояние оставляет желать лучшего: полы на кухне прогнили, стены в кладовой поражены грибком. Зато на участке все по-другому – аккуратно и респектабельно: большие газоны, полукруглый бассейн, площадки и дорожки, выложенные кусками мрамора, своя роща… А с другой стороны дома – океан. Почти у самого порога. Частный пляж в четыре акра и пристань.

Дом походил на цыгана, одетого в парчу, но с немытыми ногами. Латиносы чем-то похожи на цыган. Если бы прежние хозяева следили за домом, он бы не испортился. Сейчас приходится делать ремонт. У них работали строители из какой-то крутой компании, чуть ли не от самого Дональда Трампа, главного богача на побережье. Строители были латиносами, они рассматривали ее жадными глазами и восхищенно цокали языками. Может, поэтому, Билл выгнал их через два дня – после того, как она показала молодому смуглому мальчишке, где в сарае хранятся лопаты и молотки. Видно, приревновал, хотя и не признается: сам понимает, что это глупость: ревновать к ребенку… Сказал, что найдет белых рабочих, но пока не нашел. И белого садовника не нашел, а ведь за бассейном надо следить и газоны стричь дважды в неделю.

Оксана часто звонит в Россию, подружки ей завидуют, а мама советует не объедаться персиками. Но она их вообще не ест. И даже не хочется, потому что персиками пропитан весь воздух в этом штате, она сыта тем, что впитывает этот сладковатый запах ежесекундно через поры кожи. Просто удивительно: вот она, настоящая роща из персиковых деревьев. Даже не вишневый сад. Собственная персиковая роща. Это очень круто. Даже у Сурена не было своей персиковой рощи. Зато дом у него был каменный, такому никакой ураган не страшен…

Она поспешно отогнала ненужные мысли. Прошлая жизнь осталась в России. Южный городок Тиходонск, захолустный поселок Кротово, военный городок, в котором она жила с первым мужем лейтенантом Кудасовым, секретный ракетный поезд, из-за которого произошло столько неприятностей, богатый любовник Сурен, годящийся ей в дедушки… Обо всем этом лучше не вспоминать!

Оксана представляла себе Америку совсем другой. Небоскребы, неоновое зарево, умопомрачительные магазины, стада шикарных автомобилей, толпы красивых людей в красивой одежде, круглосуточное бурление жизни, вечный праздник. Таким по телевизору показывали Нью-Йорк. Но они приехали в Моксвилл – унылый провинциальный городок, расположенный в шестидесяти милях от другого провинциального городка, который назывался Лэнгли и в котором находилось учреждение, где Билл работал. Правда, с работой у него не заладилось, начались какие-то неприятности, и они переехали во Флориду, к океану – «сменили среду обитания», как говорил Билл.

Он открыл в Дайтона-Бич оружейный магазин и купил дом в пригороде у тех самых цыган-латиносов с немытыми ногами. За четыре месяца Оксана так и не смогла привыкнуть к новому месту. Конечно, вид очень красивый и недалеко от города – минут двадцать на машине, и море очень чистое, теплое, можно сидеть в нем часами, воздух изумительный, пляж из белоснежного песка, без бумажек, бутылок, яичной скорлупы и прочего свинства. Весь мусор вывозят на машинах, американцы вообще очень бережно относятся к своей природе. Короче, здесь хорошо отдыхать две недели в году, но не жить. Это такое же захолустье, как Моксвилл. Основная застройка – так называемые таунхаусы: двухэтажные дома, соединенные боками. Деревня. Владелец соседнего участка Джон, владелец большой торговой компании, в свободное от работы время ходит в драных шортах и смешной маечке, купленной на сезонной распродаже за два доллара. Хотя ездит в «Порше». После семи вечера улицы пригорода не то что пустеют – вымирают.

Все женщины старше тридцати занимаются продажей недвижимости, по крайней мере на словах, – они только об этом и говорят: дены, даннинг румы, вокинг-клозеты, фэмили румы, преконстракшены и основное: уан бедрум, ту бедрум, ери бедрум… Оксана, чтобы влиться в местное общество, честно отходила на месячные курсы, честно сдала экзамены, после чего Билл купил для нее лицензию. Она так ничего и не продала до сих пор.

Да, Америка оказалась совершенно не похожей на Америку. Она, честно говоря, разочаровалась, хотя тщательно это скрывает. Вместо праздника – скука, крокодилы, латины, да и климат очень тяжелый… Плюс землетрясения, ураганы, тайфуны и смерчи. Землетрясений они, к счастью, пока не видели, а ураган – вот он!

В небе на юго-западе висит туча, похожая на огромный сливовый торт, перевернутый вверх тормашками. Вот обмазанные лиловатым кремом края, доходящие до самой земли, закрученные жуткой спиралью, а рядом – ослепительной голубизны небо. Билл говорит, это холодный фронт.

Местные жители воспринимают такие катаклизмы спокойно, они давно к ним привыкли. Без паники скупили в магазинах продукты, свечи, спички, соль, чай – точно как русские перед лицом надвигающейся беды. Только запастись спиртным для храбрости здесь не удастся – муниципалитет запретил продажу, чтобы не усугублять ситуацию.

Соседи с прилегающих участков съехали еще вчера, некоторые остались, только позабивали окна деревянными щитами, в надежде, что ураган пройдет мимо. К ним тоже приходили военные из национальной гвардии: эвакуация – через день-другой от персиковой рощи останутся лишь несколько покореженных стволов, торчащих из мутной воды. Билл послал их подальше, он не боится урагана. Гвардейцы повертели пальцем у виска и ушли. Оксане хотелось повторить их жест, но она не посмела.

– Видела? Ты видела? – крикнул Билл, высунувшись по пояс из окна.

Он показывает на сливовый торт в небе.

– Йе-с, – раздельно ответила ему Оксана.

Билл что-то задумал. Через минуту появился в роще, схватил ее за руку и потащил на причал, к катеру.

– Пошли смотреть, как рыбы уходят.

– Куда они уходят? – спросила Оксана.

– На глубину. Пошли, пошли.

– Там же ураган! Ты что, с ума сошел?

– До урагана далеко, не бойся!

Вода мертвая, как стекло. Билл, гремя сандалиями, вскочил на мостик и завел двигатель. Сквозь шум дизеля слышно, как он восторженно матерится по-русски. Оксана спустилась в каюту и накинула штормовку. Посмотрела мимоходом в зеркало: лицо умытое, без макияжа. Непривычно, но здесь так принято. Зачем Билл придумал эту прогулку? С ураганом шутки плохи. Но муж знает, что делает. Он сильный, смелый, и с ним не страшно.

18

О прошлой жизни Оксаны и операции «Мобильный скорпион» рассказывается в романе «Атомный поезд».

Поднявшись на палубу, она увидела, что бока сливового торта кто-то пытался подровнять – там появились горизонтальные полосы, будто следы от пальцев. Спираль закручивается все туже. А под брюхом у тучи высовываются осторожные щупальца – смерчи. И катер полным ходом летит им навстречу.

– До них сто миль, не меньше! – орет Билл. – Не бойся!

Правая рука на штурвале, левой он прижимает Оксану к себе, выдавливая из нее остатки малодушия и тревоги, потом крепкая ладонь привычно скользит по телу, от груди к бедрам, со значением оглаживает мягкие ягодицы… Неужели у него на уме это?

Вода у самой кромки горизонта окрашена ослепительно белым. Белое растянулось на несколько километров, как огромный морской змей. Оно извивается, меняет форму. Живое. Страшное…

– Поворачивай домой! – просит Оксана.

– Never, – с улыбкой отвечает муж.

– Поворачивай, Билл! Нас унесет в небо или утопит…

– Плавки забыл, – говорит он. – Хочешь, искупаемся голышом?

Лучшее, что есть в Америке, – это Билл Джефферсон, ее муж. Лучше небоскребов, казино и статуи Свободы. Первый парень в Соединенных Штатах. Но сейчас он перебарщивает…

– Я боюсь, Билл! Давай вернемся…

Оксана хотела убежать с мостика, но его левая рука обхватила тонкую талию, словно стальной обруч.

– Выпей, и страх уйдет…

Он кивнул, показывая вниз: из кармана шорт торчит горлышко фляги. Оксана достала флягу, отвернула крышку и сделала несколько глотков. Это ирландское виски, оно будоражит кровь, прогоняет страх и вселяет неистовый боевой дух своих создателей. Их белая моторная яхта несется по мертвой глади океана, и с высоты она, наверное, похожа на крохотную мушку, ползущую по огромному зеркалу. Впереди усиливается грохот и шум стихии. Вода прозрачная, ее будто и нет вовсе, только зеленоватый свет за бортом. И в толще воды проносятся стремительные тени.

– Рыба, – сказал Билл. – Уходит на глубину. Спасается.

Тени летят на северо-восток, прочь от урагана. Сливовый торт в противоположной стороне неба уже почти коснулся океана, окутался дымкой – это смерчи гуляют, поднимают воду, превращают ее в пыль.

До Оксаны вдруг дошло, что Билл обманул ее, – до них не более десятка километров, и они приближаются. Если закрыть глаза на несколько мгновений, а потом открыть, картина меняется: смерчи вырастают, вырастают и темнеют, к ним добавляются новые. На этот раз она не пыталась убежать и ничего не говорила, а только еще раз приложилась к фляжке.

– Дай мне, – просит Билл и допивает то, что осталось. Его рука поднимает короткое платьице, ныряет под узкие трусики и настойчиво гладит ягодицы и то, что находится между ними.

– Не надо, – говорит Оксана, зная, что это бесполезно и он сделает все по-своему.

– Надо, – отвечает Билл. – Сними их…

Катер идет в ураган, холодные брызги летят в лицо, надвигающаяся опасность обостряет ощущения. Билл овладевает ею сзади, прямо на мостике, и это так не похоже на пресные супружеские соития в домашней спальне… Ее анатомическое устройство позволяет впустить в себя партнера, не наклоняясь. Он по-прежнему держит ручки штурвала, а она, закрыв глаза, стоит между его руками, вцепившись в деревянные спицы рулевого колеса. Наблюдателю со стороны может показаться, что они вместе управляют яхтой, но это обманчивое впечатление – то, что они делают вместе, связано с нижней частью их соединившихся тел и с теми движениями, которые совершает Билл, повторяющий дразнящихся латиносов, когда они имитируют то, что сейчас происходит в действительности. Впереди, в самом чреве переплетения черных смерчей, сверкает молния, и ее змеящийся миллионовольтный разряд совпадает с тем сладостным разрядом, который пронзает сцепившиеся тела.

– А-а-а-а! – радостно кричит Билл, перекрывая грозный шум стихии.

– А-а-а-а! – кричит освобожденная от страха Оксана.

Их переполняют чувства, неведомые сотням и тысячам благопристойных и умеренных супружеских пар, неспособных на подобные безумства…

Потом нос яхты врезался в белое и живое, и двигатель на какое-то время захлебнулся, а потом заработал на высокой тревожной ноте. Это огромная колония медуз, превративших узкую полосу океана в желе. Билл выключил двигатель, вывернул руль и стал ждать, когда течение разнесет их с медузами в разные стороны.

– Все-таки мы правильно сделали, – сказал он. – Правильно, что уехали из Моксвилла. Подальше от этих говнюков.

– Да, – подтвердила Оксана, тяжело дыша. Что бы ни сказал Билл сейчас, она бы с ним согласилась.

Начался дождь. Вернее, это густой туман, облако из водяных брызг. Оксане казалось, что она видит, как по крутящимся водяным воронкам, словно в лифте, поднимаются к небу стаи рыб, не успевших уйти от непогоды.

– Особенно Фоук, – процедил Билл. – Уж кто-кто… Плосколицый перестраховщик. Никто не знает меня, как он. Он не должен был сомневаться во мне. И другим не должен был позволить сомневаться…

Оксана понимала, что наступил тот редкий, почти невозможный момент, когда Билл Джефферсон говорит с женой о своей работе. Делится с ней своими проблемами. В другое время она с радостью поддержала бы разговор, но грохот урагана надвигался, смерчи, как огромные хищные щупальца, тянулись к катеру, чтобы высосать жизнь из ничтожных маленьких людишек, осмелившихся противопоставить свою слабую плоть чудовищной силе урагана.

На нее вновь накатила волна страха, даже поджилки затряслись, она еле сдерживалась, чтобы не завизжать во весь голос.

– Давай домой, Билл, – сказала Оксана. – Я тебя очень прошу!

Билл безропотно кивнул, включил двигатель и передвинул рычаг газа, разгоняя катер в сторону берега.

– Как скажешь. Желание жены для меня закон!

– И давай уедем на пару дней, как все наши соседи. Переждем ураган в безопасном месте. Так будет лучше! Ну, пожалуйста…

– Как скажешь, – нехотя повторил Билл.

Белая букашка на прозрачном стекле набирала скорость, резво уходя от надвигающегося урагана, и жадные черные смерчи не могли до нее дотянуться.

28 июля 2002 года. Лэнгли, штат Вирджиния

– Дружба русских с китайцами противоречит нашим национальным интересам. Поэтому операцию я предлагаю назвать «Враждебная дружба», – так начал оперативное совещание Директор ЦРУ. Возражений не последовало, и он приободрился, как будто выбор названия автоматически определяет успех операции.

– Каков результат переговоров? Достигнуто ли соглашение о размещении ракет? И будут ли этими ракетами «Палицы»?

Задавать вопросы гораздо легче, чем отвечать на них. Тем более, если задаешь вопросы подчиненным, а отвечаешь на них первому лицу государства. Поэтому Директор за большим овальным столом у себя в кабинете чувствовал себя гораздо уверенней и спокойней, чем в Овальном кабинете Белого Дома.

Напротив, на жестком стуле, сидел начальник русского отдела Ричард Фоук – седовласый малаец с раскосыми миндалевидными глазами, широким смуглым лицом и густыми черными усами, которые в данный момент усиленно гладил, что выдавало крайнюю степень озабоченности.

Справа, на таком же стуле, вытянулся начальник технического сектора Дэвид Варне – худощавый, с узким лицом и высоким лбом интеллектуала.

Слева напряженно застыл начальник аналитического сектора Мэл Паркинсон, который и внешним видом, и манерами являл собой образец типичного английского джентльмена. Все трое заметно скованны, озабочены и чувствовали себя не в своей тарелке.

Чего нельзя было сказать про Лоуренса Кольбана – маленького сморщенного человечка с беспорядочно торчащими клочками волос на громадной голове. Он непринужденно развалился в стоящем на отшибе кресле, закинул ногу на ногу и поочередно рассматривал то орлиный профиль Директора, то свои носки персикового цвета. Ему это дозволялось. Бывший профессор, а ныне главный технический специалист ЦРУ слыл техническим гением и, как каждый гений, имел свои странности, с которыми окружающим приходилось мириться. Поэтому Директор не обращал на вольную позу Кольбана ни малейшего внимания. Он продолжил свой монолог.

– Эти вопросы интересуют Президента. Ответить на них я предлагаю вам. Какие имеются предложения?

В кабинете воцарилась тишина. Ясно было, что предложений у собравшихся негусто. Наконец, Дэвид Варне пошевелился на своем стуле:

– Дистанционно снять информацию с правительственных линий связи. Вот наиболее реальный и со всех сторон предпочтительный выход. Как по соображениям конспиративности, так и экономичности.

– Хорошо, – требовательно произнес Директор. – Как это сделать?

– Спутник. Мы попробуем сделать это через спутник, сэр.

– По-вашему, запуск спутника – это экономично?

– Новый спутник не потребуется, – сказал Варне – Но техническую сторону вопроса лучше осветит профессор Кольбан…

Кольбан с прежним интересом рассматривал носки. Услышав свою фамилию, он вытянул губы трубочкой и вдруг улыбнулся:

– В том-то все и дело, что новый запуск не понадобится! На орбите сейчас восемь разведывательных спутников. Наименее загруженный – «Лакросс», запущенный нами в девяносто первом. Он почти не используется, но на нем очень мощная аппаратура. К тому же она оказалась адаптируемой к отслеживанию электронных сигналов в кабельных сетях. Это вполне отвечает нашей конкретной задаче…

– И? – спросил Директор. Он мало что понял и боялся, что подчиненные это заметят, а потому был предельно краток.

– Я могу переконфигурировать сканер «Лакросса». Загрузим в старый ящик новую программу. И посмотрим, что получится…

– А что может получиться? – холодно спросил Директор.

Кольбан улыбнулся еще шире и потер маленькие ладошки, будто хотел добыть огонь трением.

– Как всегда. Или положительный результат, или отрицательный. Но отрицательный тоже положительный, потому что позволяет перейти к новым методам…

– Действуйте, – скомандовал Директор, чтобы прекратить этот балаган.

«…астрономы-любители, объединенные в международную сеть канадским экспертом Тэдом Молжаном (Ted Molczan), по данным оптических наблюдений установили, что американский спутник радиолокационной разведки Lacross-2 совершил небольшую коррекцию высоты орбиты. Этот любопытный факт означает, что подал „признаки жизни” самый долгоживущий в мире низкоорбитальный аппарат видовой разведки – спутник был запущен в 1991 году…»

5 августа 2002 года. Весь мир и космос

– Оп-па. Старичок ожил, – сказал молодой человек, сидящий перед компьютером в своей квартире в северной части Ванкувера (Британская Колумбия, Канада).

– Все думали, что он сдох, превратился в космический мусор… а он маневрирует. Во как бывает!

На экране компьютера перемещались черные и зеленые массы, на фоне которых время от времени вспыхивали и гасли бледно-голубые блики. Блики, судя по всему, тоже двигались… но никакой интриги, ничего интересного в этом, на первый взгляд, не было. На первый взгляд. Если всмотреться внимательнее, картина постепенно приобретала объем и содержание: некое металлическое тело цилиндрической формы, повисшее в темном пространстве, где черный цвет из-за низкого разрешения разлагается на пиксели самого разного оттенка. Металлические грани местами сливаются с пространством, местами бликуют от источника, находящегося за пределами экрана. Этот источник – Солнце. Тело похоже на диковинную стиральную машину цвета нержавеющей стали, снабженную двумя плоскими ячеистыми крыльями.

Студент из Ванкувера был астрономом-любителем, одним из разбросанных по земному шару членов международного астрономического общества. Они арендовали крупнейшие телескопы по всему миру, и через интернет получали электронную картинку на свои компьютеры, наблюдая космос в режиме реального времени. Что может быть увлекательнее, чем изучение Вселенной, не вставая с домашнего дивана!

Происходящее на экране заинтриговало молодого человека. Он откупорил новую бутылку пива и, не отрывая взгляда от экрана, выпил ее. Потом связался через «Скайп» со своим приятелем-студентом в Сан-Кристобале (Венесуэла) и сказал в микрофон:

– На стотридцатикилометровой орбите кое-что происходит. Глянь, если ты еще не в фокусе. Настоящий рассвет мертвецов.

Ответ, который через некоторое время пришел от приятеля из Венесуэлы, можно было бы перевести на русский, как призыв помочиться ему в ухо и совершить насилие над его лысый черепом.

– Он ведь был раньше на орбите 130! – обескураженно завопил Сан-Кристобаль.

– Он опустился, – констатировал Ванкувер. – Причем не от старости. Это маневр…

– И какого хрена это значит?

– Может, уклонился от столкновения? Там же почти восемь сотен спутников… А точнее – семьсот девяносто пять.

– Только с кем он мог столкнуться? Ты видел другой объект?

– Если это мелкий фрагмент или рой какого-то мусора, то мы ничего и не увидим, – рассудительно сказал парень из Венесуэлы. – А у него автоматика сработала…

Собеседник из Ванкувера был начитанным и много знал про спутники. Впрочем, и про все остальное в мире он тоже знал.

– Это может быть маневр для разгрузки силового гироскопа!

Звуком, соответствующим русскому «гы-ы», Сан-Кристобаль выразил свою оценку всеобъемлющим познаниям коллеги. Венесуэла тоже скептически оценила высказанное мнение.

– Много ты понимаешь в гироскопах! Чего его разгружать? Что он – упирался старичку в задницу?

– Может, война? – после недолгой паузы предположил Сан-Кристобаль.

– Да у них что ни день, то война, – сказала Венесуэла. – Это же шпион. Только он старый, как мамонт…

– Раз держат на орбите, значит, рабочий ресурс не исчерпан. А вообще-то у них целый рой шпионов, – задумчиво сообщил Сан-Кристобаль.

19

Внезапно «ожил» тяжелый разведспутник США. www cnews ru (раздел «Наука»), 02.02.2006 г.

– Секретных спутников сорок штук, – вмешался всезнайка из Ванкувера. – Только они все разные. На низких орбитах работают восемь. Этот из серии «Лакросс» – радиоразведка. Самый первый.

– Ничего себе! – удивился Сан-Кристобаль. – Откуда ты это все знаешь?

Ванкувер довольно засмеялся.

– Газеты читать надо! Когда его запустили, такой скандал поднялся! «Монстры „холодной войны"!»

– А как разнюхали газетчики? – удивился Сан-Кристобаль.

– Да очень просто! Сенат ограничил ассигнования на разведку, заказчик не смог расплатиться за двигатели, в результате корпорация «Боинг» предъявила к НАСА судебный иск! Ну, те вынуждены были признаться, что являются просто ширмой, а настоящий заказчик – Управление разведки, так все и выплыло… Вот тебе цена всей этой хреновой секретности… Я собрал целую папку газетных вырезок, могу переслать копии…

– Да… Но кому-то за это наверняка надрали задницу! – протянул Сан-Кристобаль.

В диалоговом окошке «звонилки» в Ванкувере появились сообщения о входящих звонках. К разговору присоединились астрономы-любители из Кардиффа (Уэльс, Великобритания) и из Страсбурга (Франция).

– Новости орбиты: оживший труп неизвестного старика, – торжественно объявил Кардифф. – У него даже между ног что-то зашевелилось.

– Антенны выпустил, – радостно дополнил Страсбург – И дополнительную солнечную батарею раскрыл.

– Да знаем, видели, – отозвался Ванкувер.

– Как раз обсуждали эту картину, – сказала Венесуэла.

– И что это значит? – спросил Кардифф.

– Накрылся кто-то из молодых «шпионов», – предположил Страсбург. – Вот старика и запрягли.

– У молодых наверняка есть дублеры, все накрыться сразу не могли, – пробурчал Ванкувер.

– А может, все-таки война? – не успокаивался Сан-Кристобаль.

– М-м-да, – сказал Кардифф.

– Это инопланетяне, – сострил Страсбург. – Повесили веб-камеру в общественной уборной Солнечной системы.

Кардифф и Сан-Кристобаль ответили на шутку вялыми «гы-ы».

– Кстати, из обсерватории во Флориде пришло сообщение, – вспомнил Кардифф. – К ним идет ураган, эвакуируют все побережье. Так что сохраняйте картинки, пока телескоп работает. Завтра в четыре утра по Гринвичу все приборы отключаются.

– Ну конечно, – хмыкнул Ванкувер. – «Все приборы»! Отключат только студентов и любителей, кто отстегивает им свои кровные со стипендий. Гады… А воякам и старым педрилам из бюджетных институтов они никогда каналы не зарубали, даже когда «Катрина» была. Я точно знаю. Эти как работали, так и будут работать… У меня девчонка знакомая в обсерватории Хейла работает, так она говорила…

– Это кто, Памела… как ее там… Суинкли? – перебил его Сан-Кристобаль. – Девчонка?

Прежде чем Ванкувер ответил, Кардифф почему-то засмеялся нехорошим смехом, словно он что-то знал об этой Памеле Суинкли такое, что характеризовало ее не с самой лучшей стороны. В ответ Ванкувер мрачно поинтересовался, чего это, собственно, он ржет. Сан-Кристобаль срывающимся от сдерживаемого смеха голосом сообщил, что Кардифф в каком-то там году проходил практику на том самом телескопе Хейла и что у него там…

В общем, с этого момента разговор молодых людей перешел на личные и более приземленные темы и интереса для стороннего наблюдателя не представлял никакого. Это уж точно.

Металлическое тело на 130-километровой орбите, с изъеденной «солнечным ветром» поверхностью и отдаленно похожее на крылатую стиральную машину непривычно большого размера, получило команду с Земли. Защелкали, выходя из летаргического сна, многочисленные реле и автоматические переключатели, провода нагрелись от побежавшего внутри потока электронов, загудели топливные насосы, впрыскивая в камеры сгорания остатки жидкого топлива, ожила система зажигания…

Включив тормозные двигатели, космическое тело опустилось еще на полтора километра. Чтобы не съехать вниз окончательно, ускорилось несколькими стартовыми импульсами. Закрепилось неторопливо на новой орбите, неподвижно повиснув посреди вечной темноты, как елочная игрушка с вспыхивающими огоньками сопел. Но огоньки быстро погасли. А неподвижность была иллюзией. На самом деле металлический цилиндр стремительно летел в безвоздушном пространстве. В очередной раз он пересек терминатор, и яркий свет заиграл на полированной поверхности, вдыхая энергию в распластанные крылья солнечных батарей. Автоматика тут же переключила бортовую аппаратуру на внешний источник питания и перевела никелево-кадмиевые аккумуляторы в режим подзарядки.

20

Терминатор – граница между освещенной и темной частями Земли.

Цилиндр вращался вокруг Земли, но его скорость была гораздо больше, чем скорость вращения планеты: за полтора часа он совершал полный оборот. За три секунды проносился из конца в конец Елисейских полей, за пять – проскакивал Невский, всего семь секунд ему требовалась, чтобы – «эх, вдо-оль по Питерской, да по Тверской-Ямско-о-ой», – покрыть бывшую улицу Горького, главную улицу Москвы. Семь секунд, и глазом моргнуть не успеешь.

Через всю Россию, от Калининграда до Владивостока, – за каких-то двадцать восемь минут проносился низкоорбитальный разведывательный спутник «Лакросс» – штатная единица американской системы видовой разведки IMINT. Один из ветеранов, старичок, запущенный еще в 1991-м году с узкой задачей обнаружения и контроля радиолокационных станций и командных пунктов противника, со снятием их частотных характеристик и отправкой добытой информации в АНБ. Его технические возможности не были использованы и на 50 процентов, но нужда в нем постепенно отпала: появились спутники-шпионы многоцелевого назначения – с оптическими, тепловыми и инфракрасными датчиками, которые обнаруживали РЛС и КП еще на стадии строительства, задолго до того, как они начинали излучать высокочастотные импульсы.

Последние четыре года «Лакросс» находился на заслуженном отдыхе, нарезая бесполезные круги вокруг Земли и ожидая неизбежного часа, когда законы физики спустят его с орбиты и сожгут в верхних слоях атмосферы. И вдруг, по прихоти Центра управления, ему пришлось на старости лет очнуться от дремы, скорректировать орбиту, выпустить дополнительные антенны и приготовиться к получению новых программных архивов. «Давай, дружище, пора показать, на что мы способны!..»

Внутри металлического цилиндра началось движение – невидимое, но стремительное. После получения радиосигнала с Земли в его компьютерном мозге распаковались несколько программных файлов, и теперь к способности отслеживать высокочастотные импульсы добавились навыки улавливать электронные сигналы в кабельных сетях.

Команда: пробное сканирование. Цель: сеть кабельных каналов на участке протяженностью двадцать километров между пятьдесят третьим и сорок пятым градусами северной широты. Опять-таки – ничего, казалось бы, не произошло, но «Лакросс» успел всосать и тут же выплюнуть обратно на Землю, в Центр управления, гигабайты информации. Символы, пиксели, признания, угрозы, обычная пустая болтовня (по большей части, на английском и французском, поскольку спутник находился над Британской Колумбией), пестрые лоскуты оцифрованной человеческой жизни. Компьютер не интересовался человеческой жизнью. И даже пойманное им среди прочих сообщение о том, что некая Памела Суинкли давно уже не девочка, нисколько не взволновало его.

Через двадцать минут, когда спутник достиг западных границ России, поступила новая команда о сканировании. Цель: кабельные линии связи на ранее заданной широте. Двадцатикилометровую полосу южнее Калининграда спутник покрыл за двадцать две с половиной секунды, все это время он честно пытался высосать информацию из тяжелых, освинцованных кабелей правительственных линий, из разноцветных жгутовых пучков телефонных станций, из тонких компьютерных проводков. То, что могло являться информацией, было, скорей, похоже на бессмысленный и беспорядочный рой космической пыли.

Компьютер не отличал государственных секретов от бытовых сплетен, ему было наплевать на разницу между ними. Когда Центр продублировал команду, спутник отправил на Землю еще несколько гигабайт «космической пыли». Потом еще. Да сколько можно? Сотни тысяч хаотично перемешанных слов, просеянные через фильтры звуки, сложившиеся совсем в другом порядке, свист космического пространства… Пыль и хлам, шум, туман. Даже при всем своем металлическом равнодушии, спутник-шпион почувствовал какой-то диссонанс, тревогу, словно вот-вот закоротит электрическую цепь. То, что он выкачивал из разнообразных кабельных линий, было слишком уж неправильным, не… как это сказать на языке металла? Неструктурированным, что ли…

После десятиминутной паузы, когда Центр, похоже, переваривал создавшуюся ситуацию, мозг спутника получил еще один программный пакет. Распаковав его, он обрел новую способность: теперь он услышал слабое электромагнитное эхо от щелчков миллионов и миллионов компьютерных клавишей на Земле. Каждая клавиша на каждом компьютере издавала свой, отличный от других щелчок, и из этого гула вполне могла родиться стройная симфония, стройная и осмысленная… Тра-та-та-тара-та-ра. Только клавишей слишком много, только сигнал слишком слаб. И никаких электронных мозгов не хватит услышать в этом стрекоте мелодию.

21

АНБ – Агентство национальной безопасности США, основная функция – электронная разведка за рубежом.

Получив результаты сканирования электромагнитных помех, Центр надолго замолчал. Потом выдал очередную команду.

Команда: фиксация сети защищенных кабельных линий на территории России, их привязка к местности в установленной системе координат.

Через девятьсот минут после начала работы «Лакросс» завершил десятый полный виток вокруг Земли. Когда он снова оказался над Британской Колумбией, пришло сообщение: работа закончена, отбой. Металлический ящик не разбирался в человеческих эмоциях, ему это не было интересно, но на этот раз в стандартном наборе импульсов, пришедших из Центра, ему почудились раздражение и разочарование. Не удалось. Не получилось. Не сложилось что-то в его сегодняшней работе.

Отбой, все системы перевести в режим ожидания.

После отбоя положено спать. И спутник-шпион «Лакросс», ветеран видовой разведки IMINT, снова уснул на долгие годы.

8 августа 2002 года. Лэнгли, штат Вирджиния

– Мы получили результат, и результат этот отрицательный, – доложил Кольбан почти радостно, преданно глядя в глаза Директору – Спутник отработал просто прекрасно. Новые программы адаптировались в управляющем компьютере без проблем, а это было наиболее сложным моментом. «Лакросс» отутюжил территорию в семьсот тысяч квадратных километров, он зафиксировал сеть линий секретной – правительственной и военной связи России, он снял все сигналы и благополучно передал их на Землю. Но расшифровать их мы не смогли. И никто другой не сможет. Слишком велик объем информации, к тому же она не систематизирована и растворена в помехах, посторонних шумах, фоновых сигналах… Если разобрать аккуратно по полочкам тот мусор, который «Лакросс» передал нам из космоса, то, в принципе, можно будет что-то понять, хотя и не в полном объеме… с пятого на десятое. Но на разбор лет десять уйдет. К тому времени появятся более мощные и точные сканеры. Хотя и правительственные линии наверняка будут уже не те…

Кольбан закончил свою маловразумительную речь и хрустнул пальцами, будто поставил точку. Он явно был доволен собой. Директор смотрел на профессора в упор и сейчас выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

– Значит, все прекрасно, работа проведена успешно, но решить задачу не удалось?

Фоук и Паркинсон напряглись. Барнс и вовсе втянул голову в плечи. Предстояла гроза.

– Совершенно точно, – кивнул Кольбан. – Вы все досконально поняли.

К удивлению присутствующих, шеф сдержался.

– Значит, технического решения задачи не существует? – произнес он.

– Нет, – покачал огромной головой Кольбан. – Техническое решение существует. Я разработал совершенно новое, уникальное по своим характеристикам сканирующее устройство, которое способно передавать информацию на спутник. Оно может много лет работать в автономном режиме. Но должен найтись человек, который навесит его непосредственно на кабель. Впрочем, оно закрепляется очень легко.

Профессор улыбнулся и этим переполнил чашу терпения Директора. Но он занимался йогой и мог сдерживать бешенство. К тому же американская правовая система способствует вежливому обращению с подчиненными.

– Спасибо, профессор. Вы можете быть свободным.

Дождавшись, пока Кольбан вышел, Директор обвел глазами остальных.

– Избавьте меня в дальнейшем от прямого общения с этим… м-м-м… человеком, Фоук. Он мыслит частными категориями. Прорабатывайте с ним вопросы на своем уровне.

Раздражение в голосе было единственным индикатором владевших им чувств.

– Я понял, сэр, – сказал Фоук и вытер лоб платком. – Думаю, мистер Варне учтет это замечание и сделает выводы. Частности не следует выносить за пределы технического сектора.

Дэвид Варне кивнул и записал что-то в электронный блокнот. Мэл Паркинсон посмотрел на него и тоже сделал какую-то запись.

– Ну а что касается агентурного проникновения, – продолжил Директор. – Какие есть соображения? Русский отдел в последнее время не баловал нас открытиями.

Фоук, который в течение беседы успел несколько раз поменять положение тела в поисках оптимального варианта, теперь пошевелился снова.

– Вы правы, господин Директор. Новых приобретений агентуры у нас в последнее время немного: в России стало очень сложно работать…

Директор хотел сказать что-то ядовитое, но передумал. Ведь про те сложности, о которых он рассказал Президенту, он узнал от начальника русского отдела.

– К тому же для операции «Враждебная дружба» нужен особый агент. Отличное здоровье и физическая подготовка, личная смелость, склонность к риску, хорошее знание российской обстановки, определенные технические способности, навыки работы в подземных коммуникациях… Словом…

– Словом, у вас нет таких специалистов, – то ли спросил, то ли констатировал Директор.

– Среди действующих сотрудников нет…

– Среди действующих?!

– Да. Но один бывший наш офицер подходит по всем статьям.

– Кто? – спросил Директор.

– Билл Джефферсон. Псевдоним «Мачо». Операция «Мобильный скорпион». Вы помните его историю…

– Конечно. Он провалил операцию, и его подозревали в измене.

Барнс и Паркинсон опустили головы, чиркая что-то в своих наладонниках.

Фоук слегка поморщился и ответил неожиданно спокойным и твердым голосом:

– Не совсем так. Мачо отработал профессионально. Никто не смог бы сделать то, что сделал он. Но не всегда цели операций достигаются…

– А подозрения, что он перешел на сторону русских?

Фоук поморщился еще раз.

– В деле были некоторые странности. К тому же он привез русскую жену, что вообще против всяких правил… Естественно, это повлекло тщательную проверку. Однако логический анализ его поведения, испытания на полиграфе, наблюдения и прослушивания не выявили реальных оснований для подозрений. Но наше недоверие его оскорбило, он уволился и уехал во Флориду. Там открыл оружейный магазин, контакта с нами не поддерживает…

– Ваш вывод и предложения?

Директор, не отрываясь, смотрел на Фоука, и тот, отведя глаза, подумал, что с этой минуты линия его карьеры либо загнется окончательно вниз, либо напротив – резко взлетит вверх. Но ответил честно – так, как думал.

– В идеале, я предпочел бы кого-то другого. Но выбора нет. «Мачо» – профессионал высшего класса. Для задания такого уровня сложности это единственная подходящая кандидатура…

Директор внимательно посмотрел на Фоука, тот выдержал острый испытующий взгляд.

– Хорошо, – короткопалая пятерня Директора взяла мощный беззвучный аккорд на прозрачной столешнице. – Хорошо. Пусть будет так. Действуйте, джентльмены.

Барнс и Паркинсон, откланявшись, покинули кабинет, но Фоук задержался и дождался, пока дверь за коллегами плотно закрылась. Директор вопросительно смотрел на начальника русского отдела. Тот понизил голос:

– Прошу вашей санкции одновременно задействовать…

Фоук перешел на шепот, и Директор не расслышал окончания фразы.

– Кого? – тоже шепотом переспросил Директор. Фоук оглянулся.

– Извините, сэр…

Начальник русского отдела кошачьим шагом обошел стол и наклонился к самому уху Директора.

– Прошу разрешения по агентурной линии привлечь к операции «Зенита»…

Теперь его шепот был услышан. Директор кивнул. Фоук направился было к выходу, но его окликнули.

– Сложилась такая политическая ситуация, что нам надо продемонстрировать свою активность не только за рубежом, но и внутри страны. Чтобы наша полезность стала очевидной для Президента. Вы меня понимаете?

– Не совсем, сэр…

– У нас есть данные о шпионской деятельности русских в США?

– Конечно. Мы постоянно отслеживаем их посольство, консульства и другие учреждения. Но это, как вы знаете, не входит в компетенцию разведывательного ведомства. Поэтому мы только накапливаем информацию для использования вне территории США…

Директор поморщился.

– Свяжитесь с ФБР, передайте им наши данные и помогите произвести арест русского шпиона с поличным! А я постараюсь доложить Президенту – чья это заслуга!

Фоук кивнул. В череде предстоящих задач эта была самой простой.

10 августа 2002 года. Дайтона-Бич, штат Флорида

«Око тайфуна» прошло немного в стороне, но разрушения были, хоть и не очень значительные. Больше всего досталось деревьям: многие оказались вырваны с корнями, а пальмы на набережной стояли как будто «причесанные» на одну сторону. В отелях и жилых домах повыбивало стекла, сорвало некоторые крыши, разметало соломенные «грибки» и засыпало песком все, что только можно. Его потом разгребали лопатами, как в России зимой разгребают сугробы.

После полудня на одной из окраинных улочек Дайтона-Бич остановился серебристый «Кадиллак» с номерами штата Нью-Йорк. Из машины вышел невысокий седоватый малаец с ухоженными усами и в хорошем костюме, что резко отличало его от сотен соотечественников, работающих в сфере обслуживания курортного городка.

Он постоял, оглядывая заваленный мусором асфальт, упавший на двухэтажное здание столб и треснувшее, с отколовшейся верхушкой дерево. Несколько латиносов и азиатов в желтых жилетах споро наводили на улице порядок. Неожиданно мелькнула непрошеная мысль – сложись судьба иначе, и это он забрасывал бы сейчас лопатой мусор в кузов аккуратного грузовичка…

Отгоняя наваждение, малаец дернул головой, сделал несколько шагов к только что поставленной урне и выбросил туда окурок сигары, аккуратно затушив его о подошву ботинка. Потом остановился перед вывеской магазина «Джефферсонз Ганз», где чьей-то не слишком умелой рукой был изображен хмурый ковбой с винтовкой М-14 наперевес. Мужчина обернулся к машине и сказал несколько слов шоферу. После чего открыл дверь и вошел в магазин.

Билл Джефферсон сидел, картинно закинув ноги на прилавок из бронированного стекла, где красовались пистолеты и револьверы, в основном, крупного калибра, и читал журнал Национальной стрелковой ассоциации. За его спиной были выставлены магазинные карабины с тонкими, как пчелиные жала, стволами, а чуть левее – ружья, стволы которых напоминали водопроводные трубы.

Увидев вошедшего посетителя, Билл было приподнялся, но почему-то раздумал вставать и снова сел, уткнувшись в свой журнал. Ричард Фоук прошелся по залу, с интересом рассматривая товар.

– У тебя широкий выбор, Билл, – одобрительно сказал он. – Испанская «Эго», немецкий «Кеттнер», французский «Дарн»… Но вряд ли на них будет спрос: жители здешних мест консервативны…

Ответа не последовало. Но Фоука это не смутило, он подошел к стойке с двуствольными штуцерами, уважительно поцокал языком. С особым вниманием изучил тяжелые нитроэкспрессы для охоты на африканских животных: «Голанд-Голанд», «Марк-5 Сафари», «Рюгер»… Потом осмотрел экспозицию боеприпасов: от игрушечных пулек спортивного двадцать второго калибра, до похожих на ракеты «Минитмен» патронов «Винчестер-Магнум» калибра 458, «Уэзерби-Магнум 460» и толстых, как гильзы дробовика, катриджей чудовищного калибра 700, пятидесятиграммовые пули которых, при попадании в лоб, сажают слона на задние ноги.

– Ну, до буйволов и носорогов я, пожалуй, не доберусь, – наконец сказал он в пространство. – А вот для охоты на оленей или кабанов я бы взял этот двойной экспресс. Патрон 380 калибра и длиной 75 миллиметров – как раз то, что надо. Хотя при малом весе двустволки он даст чудовищную отдачу. Да и дороговато – почти две тысячи долларов… Как считаешь, Билл?

Не получив ответа, Фоук продолжил изучать содержимое витрин. Пистолеты, револьверы разных калибров и размеров – от маленького двуствольного «Дерринджера» до полуторакилограммового израильского «Дезерт-Игла». А вот совершенно уникальные образцы…

– Нестандартные самоделки из Афганистана, Иордании, Амана… Кустарное изготовление с произвольным смешением нескольких систем… Очень редкие веши… Распродаешь свою коллекцию, Билл?

Но хозяин не отрывался от журнала.

– Вижу, ты не очень-то рад гостям, – сказал Фоук. – Это русские тебя научили таким манерам?

– Незваный гость хуже татарина, – ответил Мачо по-русски. – Так они говорят.

– С лица воду не пить, – по-русски же отозвался Фоук. Он сунул руки в карманы брюк и обвел взглядом прилавки. – Как идут дела?

Джефферсон отложил журнал, но не торопился с ответом, сосредоточенно рассматривая визитера.

– Мародерам спасибо, выручают, – сказал он, наконец. – Народ вооружается, продажи резко возросли.

– И чем вооружаются?

– Девятимиллиметровые «Беретты», «Глоки», патриоты берут «Кольты», многие увлекаются дешевыми дробовиками. В основном всякую дрянь тащат. По-настоящему в оружии никто не понимает.

– Да уж… Думаю, ценность твоей коллекции здесь никто не оценит. Вряд ли в Дайтона-Бич можно разбогатеть на торговле оружием… Особенно на окраине, куда не забредают богатые туристы… Если бы открыть магазин в пляжном районе, возле «Хилтона»…

Джефферсон промолчал.

Фоук подошел к деревянному поясному силуэту – мишени для метания ножей, потрогал шершавую поверхность.

– Дерьма у вас на улицах много, – сказал он. – Здорово потрепало?

Билл Джефферсон снова взял журнал, пожал плечами. Всем своим видом он давал понять, что у них нет общих тем для разговора.

– Я видел твою яхту на побережье, – продолжал Фоук. – Не успел дотащить до ангара?..

Он подождал ответа, но не дождался.

– Хорошая была яхта. И дом был хороший. Рощу твою тоже видел. Ты не расстраивайся, Билл. Думаю, там со временем можно будет сделать неплохое поле для гольфа.

– Может, вы и с женой моей встречались? – негромко спросил Джефферсон.

На этот раз он спрятал журнал под прилавок и пристально посмотрел на Фоука. Взгляд был тяжелый и явно недружелюбный.

– Нет, – сказал начальник русского отдела. – Я был в полицейском департаменте. У тебя проблемы с федеральной лицензией. За продажу оружия жителю другого штата суд вполне может ее аннулировать…

– Я в курсе, Фоук. Я также в курсе, что генеральным прокурором штата работает родной братец нашего директора.

– Мне об этом ничего не известно, – слегка улыбнулся Фоук.

– Зато мне известно.

Теперь Фоук пожал плечами и медленным шагом взыскательного покупателя прошел вдоль прилавка. Он остановился у стенда, где висело огромное ружье с внушительным магазином.

– «Спас-15», – со значением произнес Фоук. – Штурмовая винтовка. Террористов обслуживаешь, что ли?

– Это ружье, а не винтовка. Причем она состоит на вооружении полиции.

Теперь Джефферсон достал из ящика стола кучу каких-то бумаг и принялся рыться в них, делая какие-то пометки карандашом.

– Все равно, – гнул свою линию Фоук. – Если ее купит какой-нибудь араб, то вполне сможет пробить машину губернатора штата. А эти слонобойки разнесут и бронированный лимузин Президента…

Билл Джефферсон поднял голову.

– Послушайте, мистер! Объявление у входа видели? «Это не выставка и не театр. Или вы покупаете что-нибудь, или валите отсюда».

– Если бы все повторилось, как тогда, я опять отправил бы тебя на детектор и опять полгода не допускал к работе…

Фоук говорил, неторопливо передвигаясь от стенда к стенду.

– Я прекрасно знаю, что ты хороший парень, наш парень. Знал тогда и знаю сейчас. Но работа есть работа, неясности в ней недопустимы. Единственное, что я могу, – это извиниться перед тобой.

– Или покупаете, или сваливаете, – твердо повторил Билл. – Я вызову полицию. Скажу, что вы хотели взломать стенд.

– У тебя не те отношения с полицией, – сказал Фоук. – А я не тот человек, с которым подобные штуки проходят. К тому же нам нет смысла ссориться…

– Мы уже поссорились…

– Это не ссора. Это недоразумения по работе. Ты ведь хочешь построить новую яхту? Посадить новую рощу? Привести в порядок дом, наконец?

– Может, скажете, что и ураган – ваша работа? – осклабился Билл.

– Нет, – просто ответил Фоук.

– Тогда читайте объявление!

Фоук вернулся к двери и внимательно прочитал, после чего обернулся к прилавку.

– Вот именно, дружище, – сказал он. – Я покупаю. Я – покупатель. Именно за этим я сюда и пришел. И не уйду, пока не куплю то, что мне нужно.

– И что вам нужно? – не очень вежливо осведомился Билл.

– Высокоточное оружие самого крупного калибра и большой убойной силы. Надежное. Безотказное. Пробивающее любую броню и любые стены…

Говоря это, Фоук кошачьими шагами приближался к прилавку. Остановившись напротив Джефферсона, он достал записную книжку и ручку и положил их на бронированное стекло.

– Оружие, наделенное интеллектом и адаптирующееся к любым условиям. Само находящее цель и меняющее программу при изменении обстановки…

Билл скривился:

– Зенитно-ракетный комплекс «Зет», что ли? Их продажа – федеральное преступление! Закидывайте свои удочки в другом месте!

Фоук что-то быстро записал в книжке, вырвал листок и протянул его Джефферсону.

– Я покупаю тебя, Билл. Вернее, беру в аренду. Это сумма, которую я готов уплатить. Хватит на то, чтобы восстановить все, что разрушил ураган. Потом можешь возвращаться к своему бизнесу и своей яхте. С лицензией проблем не будет, сможешь даже открыть магазин в центре, рядом с пляжем. И все у тебя будет хорошо. Поверь мне.

Продавец оружия посмотрел в листок, потом на Фоука, потом опять в листок. Пятьсот тысяч долларов. Полмиллиона. И при всех недостатках малайца, он никогда не бросал слов на ветер.

– А если я скажу, что не продается? – произнес Билл угрюмо.

– Тогда лежи и ржавей, – разрешил ему Фоук.

Он повернулся и направился к выходу. У самой двери обернулся:

– Кстати, по дороге сюда я видел единственный ресторанчик, который ураган обошел стороной. Совершенно целый и чистый. Может, продолжим разговор там? За добрым стейком слабой прожарки? Как в старые времена – а, Билл?

Джефферсон все еще смотрел в листок с цифрами. Потом тряхнул головой.

– Что ж, почему нет? Время-то обеденное.

Фоук от души улыбнулся. Жесткие усы встопорщились, открывая острые белые зубы.

– Ну и отлично, Мачо! Я очень рад.

За весь разговор он впервые назвал собеседника кодовым именем.

18 августа 2002 года. Москва

После тягот похода и ужасов битвы особо отличившегося полководца ждет Триумф. Разгромивший вражеские армии в Сицилии и Африке, Помпеи входил в Рим под восторженные крики и рукоплескания высыпавшего на улицы народа. В отличие от простого вхождения в город победителя с войском, Триумф обставлен максимальным торжеством и явной роскошью. Потому что дается он за тяжелейший урон, нанесенный врагу: не менее пяти тысяч убитых и богатейшая добыча. Бесконечная колонна втягивается в римские ворота. Сверкают доспехи, покачиваются разноцветные плюмажи, чеканный шаг покорителей мира сотрясает булыжник мостовой. Триумфатор медленно движется в золотой колеснице, на нем лавровый венок, пурпуровая тога, золотые сандалии, в одной руке – лавровая ветвь, в другой – скипетр из слоновой кости. Белые жертвенные быки с позолоченными рогами так же печальны, как и окруженные легионерами пленные, – скорей всего их ждет одна судьба. А вот и демонстрация трофеев: обозы, тяжело груженные вражеским оружием, золотой и серебряной утварью, толпа испуганных молодых пленниц, насчет будущего которых двух мнений быть не может.

Ликует возбужденная толпа, Помпеи, уже получивший эпитет «Великий», еще не привык к нему и чуть заметно улыбается крикам «Слава Помпею Великому!». Его обласкал император, его осыпали наградами, сенаторы оказывали ему максимальные почести, на роскошных пирах гремели здравицы и звучали оды, посвященные триумфатору. Даже рядовые легионеры получили по пять тысяч денариев и купались в океане всенародной любви, как в переносном, так и в прямом смысле: целую неделю они не платили в кабаках и совершенно бесплатно пользовались лупанариями…

Если учесть изменения, произошедшие с тех пор в общественном сознании, изменившуюся систему ценностей и форм выражения признания, да вдобавок сделать поправку на субъективное восприятие древних и современных почестей, то можно сказать, что лейтенант Евсеев испытал все прелести Триумфа.

Во-первых, обратно лейтенант летел спецрейсами, в условиях, которые раньше ему и не снились. Нет, смуглых, лоснящихся благовониями одалисок, разгоняющих опахалами жару и комаров, а обнаженными телами – скуку, конечно, не было, да и при строгом семейном воспитании молодого Евсеева они вряд ли бы оказались востребованными. Не было и преданных рабов с обнаженными мечами, готовых отдать жизнь за господина и добытый им волшебный хрустальный шар.

Но зато были два огромных охранника в пиджачных парах, под которыми с трудом прятались двадцатизарядные автоматические пистолеты Стечкина. Они прилетели из Оренбурга на вертолете, который отличался от того, который доставил Юру в Дичково так же, как новая «Тойота камри» отличается от раздолбанного «Москвича-412». Коротко доложившись: «Товарищ лейтенант, прибыли в ваше распоряжение!» – они умело погрузили «закладку» в квадратный сейф-кейс, на котором Евсеев собственноручно установил шифр и который, следуя деликатной подсказке, пристегнул к запястью. Вертолет был с улучшенным салоном, чистым и комфортным, с кожаными сиденьями, повышенной шумоизоляцией и исправно работающим кондиционером, который вполне заменял опахала.

Провожал столичного гостя один Мамедов. Рогожкин прийти не смог или не захотел, но повод у него был вполне уважительный: весь офицерский состав в этот день выехал на полигон – отрабатывать обязательные мероприятия по предстоящему запуску.

– Но у вас же тоже свой участок работы: контрразведывательное обеспечение безопасности старта! – заметил Евсеев. – Почему вы не на объекте? Я бы и сам спокойно улетел!

– Наше ведомство само определяет режим работы, Юрий Петрович – ответил Мамедов. Теперь он обращался к гостю подчеркнуто уважительно, как к старшему. Или к признанному лидеру – И все у нас получается без сбоев, Юрий Петрович. А это, – он презрительно ткнул узловатым пальцем кочевника в серебристый кейс-сейф. – Это предыдущие товарищи опозорились, Юрий Петрович, я тогда еще в детский сад ходил…

– Да это понятно, – успокаивающе сказал Евсеев, хотя вовсе не был уверен, что детсадовское прошлое спасет особиста от оргвыводов. Судя по вертолету и охранникам, дело «наверху» воспринято очень серьезно, и по Дичково в ближайшее время прогуляется жесткая кадровая метла, выметающая и виноватых, и тех, кто попал под руку, короче – всех подряд. Есть такая игра – кто не спрятался, я не виноват… А куда тут прятаться? За чью спину?

Пожимая Мамедову на прощание руку и глядя в его раскосые татарские глаза, Юра почему-то вообразил, что особист прочел его сообщение, отправленное накануне по закрытому компьютерному каналу в Дом-2.

Хотя как он мог его прочесть? В кабинете Юра был один, набрал сообщение лично, пользовался своим личным паролем, потом автоматическая цифровая кодировка и отправка на спутник… Естественно, текст он удалил, «корзину» почистил… Или что-то забыл? Нет, не забыл. Наверное, существует немало способов достать пусть даже запароленную, пусть даже удаленную информацию с жесткого диска. Диск-то, равно как и весь компьютер, – в полном круглосуточном распоряжении Мамедова, его рабочий инвентарь. Другой вопрос: похож ли Мамедов на опытного хакера, способного поймать черную кошку в темной комнате? Нет, нет и еще раз нет – на хакера Мамедов ну никак не похож! Смешно просто.

А о том, что Рогожкин попал под подозрение, он мог и так догадаться. Своим «особистским» умом. Простой логический анализ… А зачем бы еще Евсееву понадобился доступ к электронной сети ФСБ? Хорошие-то новости, про обнаружение «закладки», он сообщил уже по ВЧ-телефону, это Мамедову было известно… Впрочем, для Евсеева эта новость и в самом деле была хорошая, да просто отличная новость, первый сорт! – а вот для Мамедова с Рогожкиным, пожалуй, как раз наоборот. Но как бы то ни было, что он мог сообщать письменно – чтобы наверняка никто не подслушал? Только компрометирующую информацию про одного из руководителей полигона!

Ладно. Как бы то ни было, а Мамедов и встретил, и проводил, и содействие оказал. Лично у Юры к особисту не было никаких претензий.

До Оренбурга Евсеев в сопровождении охранников летел на вертолете, а там пересел на личный «Як-40» командующего военным округом, где его ждали два других сопровождающих: такие же накачанные и молчаливые, с такими же невыразительными лицами, вот только костюмы и обувь у них были поэлегантней и один жевал жвачку. Других пассажиров в самолете не было. Ни души. Охранники почтительно ждали, когда Юра выберет себе кресло, и только потом сели – но не позади, а впереди, так что Юра мог вволю любоваться на их стриженые затылки и сознавать, что едет не под конвоем, а в сопровождении почетного эскорта. Кейс он поставил рядом с собой на сиденье. Когда набрали высоту, вышел командир экипажа, поздоровался за руку, назвав его Юрием Петровичем, сообщил, что со стороны Каспич движется грозовой фронт и придется дать небольшого крюка. Что ж, крюка так крюка, Юра ничего не имел против… Он только пожалел, что Шурочка не видит, какой он важный и значительный.

Над креслами висели небольшие жидкокристаллические экраны. Евсеев включил свой – там шел Первый канал, демонстрируя очень даже неплохую картинку. Он посмотрел новости, где сообщалось о задержании в Вашингтоне советника российского посольства с какой-то микропленкой… Странно! Зачем, скажите на милость, в наше время цифровых технологий, нужна микропленка? Есть флеш-карты, микрочипы, диски и прочие сверхкомпактные накопители информации… Чушь полная.

Юра переключил программу и попал на какой-то развлекательный канал, где только-только начался фильм «На последнем дыхании» с молодым еще, худым как щепка, Бельмондо. Потом принесли бутерброды и кофе. В общем, он неплохо провел два часа полета. А во Внуково прямо у трапа его встречала черная «Волга» с антеннами спецсвязи. Такие вот дела. Он снова пожалел, что Шурочка не видит его триумфа.

Ровно в шестнадцать часов Юра с кейсом-сейфом в руках зашел в Управление. Кастинский радостно вскочил ему навстречу.

– Ну, Юрочка, ты даешь! Тут все на ушах стоят: твои запросы отрабатывают! Я свою справку уже сдал, а Виктор Васильевич полдня по архивам и адресам ездит…

Майор Ремнев, в поте лица работающий на лейтенанта Евсеева, – это что-то новое!

– Иди быстрей, докладывай, тебя с утра ждут! И Кормухин, и замы, и сам генерал! Покажи, что нашел!

– Не положено! – сухо ответил Евсеев и неожиданно встретил полнейшее понимание:

– Да, да, конечно! Доложись руководству, потом расскажешь, что сможешь…

Через несколько минут он предстал пред ясные очи начальника отдела. Тот был необычайно доброжелателен.

– А, Юрий Петрович, с прибытием! Заходи, дорогой… Одну минуту.

В кабинете находился седой человек в штатском, но с военной выправкой и властными манерами. Он был красным и потным, будто они с полковником только что валтузились на ковре, как мальчишки. Мокрый лоб он вытирал скомканным платком, рука заметно дрожала.

22

Дом-2 – так сотрудники называют центральный аппарат ФСБ от адреса: Лубянская площадь, 2.

– Я не могу поверить… Но мы сделаем все, чтобы исправить ошибки и устранить их последствия…

– Надеюсь, – сухо сказал Кормухин. На лице его застыло обычное выражение высокомерной брезгливости. – И чем быстрее вы с этим справитесь, тем больше у вас шансов…

Седой не очень умело щелкнул каблуками и направился к двери. На какой-то миг они с Евсеевым встретились взглядами, и Юра невольно отшатнулся, почти в упор получив заряд ненависти, смешанной пополам со страхом. Странно. Знакомый?.. Коллега по ведомству? Юра быстро пролистал в памяти портретную галерею близких и дальних сослуживцев – похожего там не оказалось. Но вспоминать и раздумывать было некогда.

– Давай скорей показывай! – Кормухин в нетерпении вскочил со своего кресла.

Юра набрал шифр и открыл крышку кейса. Прозрачный шар перестал играть бликами дьявольского огня – теперь это был обычный, хотя и очень сложный прибор вполне земного происхождения.

– Да-а-а, вот он каков…

Полковник был явно заинтригован и выбит из колеи. В руки он сканер-передатчик не брал, будто брезговал вражеской нечистой силой… или, скажем, боялся оставить отпечатки, но в продолжение всего разговора взгляд его постоянно косил в сторону открытого кейса, и Юре казалось, что полковник разговаривает не с ним, а с конгломератом стекла, кремния и металла, находящимся внутри.

– Хватка хорошая, показал ты себя как настоящий чекист, – уважительно обратился Кормухин к кейсу – Потому что хорошо учился и прислушивался к рекомендациям руководства! Помнишь, что я тебе сразу сказал: наша задача проверять самые невероятные сигналы! Тщательно проверять! И ты выполнил мои указания, а потому и справился с задачей!

Пока Евсеев раздумывал, следует ли выпятить грудь и изо всех сил гаркнуть: «Служу Отечеству!» – полковник уже сменил тему:

– Быстро идем к генералу, тебя уже заждались!

В кабинете начальника Управления Юра был только один раз – когда поступил на службу. Тогда он получил общее напутствие и дежурное пожелание успехов в работе. Сегодняшний прием разительно отличался от первого. Начать с того, что, кроме Ефимова, присутствовали все три его заместителя. Еще никогда Юру не ждали с нетерпением столько важных персон. И никогда они не были столь благожелательно настроены.

Генерал встал, обошел стол и поздоровался с ним гораздо теплее, чем с Кормухиным. Суровые обычно замы тоже обласкали молодого человека дружескими взглядами и крепкими рукопожатиями. Потом руководители долго рассматривал прозрачную сферу, убористо нашпигованную микросхемами, ячеистыми пластинами солнечных батарей, приемными и передающими антеннами. При этом они качали головами, а руки держали за спиной. Закончив изучение, генерал сказал:

– Я, честно говоря, подобной техники не видел. Она стоит миллионы долларов!

Полковники согласно закивали, то ли признавая, что тоже не видели столь сложных шпионских приборов, то ли соглашаясь с высокой оценкой их стоимости.

– Вот ведь на какие ухищрения идут наши враги, чтобы подорвать государственную безопасность России, – продолжил начальник Управления.

– Передатчики, вербовки, провокации… Вчера в Вашингтоне, якобы за шпионаж, задержан сотрудник нашего посольства! Вокруг этого, конечно, раздуют скандал! Но теперь нам есть чем ответить! Мы устроим пресс-конференцию и покажем это чудо шпионской техники!

Ефимов орлиным взором осмотрел подчиненных и подошел вплотную к лейтенанту Евсееву.

– Благодаря упорству, проницательности и мастерству нашего молодого коллеги мы сорвем коварные замыслы Главного противника! Пока у нас работают такие самоотверженные и бдительные ребята…

Генерал не окончил фразу, обнял Юру, прижал к широкой груди, похлопал по спине.

– Спасибо, сынок! Мы можем тобой гордиться! И по заслугам оценим твою работу…

– Он потомственный чекист! – гордо сообщил Кормухин. – Трудовая династия!

– Тем более надо поощрять! – резко сказал генерал. – Ваши соображения?

– Я как раз сегодня подписал представление на старшего лейтенанта…

– Какое это поощрение, если у него по сроку идет очередное звание?

Кормухин замолчал. Он явно не попал в струю. В таком случае лучше выслушать мнение начальства и полностью с ним согласиться.

– Внеочередное звание «капитан» – это раз! – рубанул Ефимов. – Премия в размере двух окладов – два! Должность старшего оперуполномоченного – три! В течение часа подготовьте документы!

– Есть, товарищ генерал! – подтянулся, насколько мог, Кормухин.

В кабинете наступила тишина.

– И это не много за такой блестящий результат, имеющий, к тому же, политическое значение! – продолжил начальник Управления, оглядев напряженные лица своих заместителей. – Но результат пока промежуточный. Вам, товарищ Евсеев, надо разоблачить вражеского шпиона! Надеюсь, вы с этим справитесь! И тогда, я обещаю, – получите государственную награду!

Юра молчал. Пообещать просто, но выполнить гораздо труднее.

– Конечно, товарищ генерал, – вмешался Кормухин. – У капитана Евсеева есть перспективная версия, и она полностью подтверждается собранными нами документами! Сейчас мы все обсудим с Юрием Петровичем и разработаем план реализации оперативных материалов…

– Вот так-то лучше! – улыбнулся генерал. – «Капитан» звучит гораздо солиднее. Завтра, товарищ Кормухин, доложите ваши соображения по дальнейшей работе.

– Так точно, товарищ генерал!

– Но представление на внеочередное звание представите сегодня! И я сегодня же подпишу приказ!

Обласканный начальством и заваленный пока еще не материализовавшимися наградами, Евсеев шел вслед за Кормухиным по длинному коридору Управления. В руке он нес квадратный кейс-сейф, в котором хранился Волшебный Кристалл, – добыча, круто меняющая судьбу. Капитан! Старший опер! Неужели такое возможно?! Не верится…

Однако начальник отдела завел его в свой кабинет и по внутренней связи соединился с Валеевым.

– Срочно подготовь представление на Евсеева. Точнее, два представления. На внеочередное звание «капитан» и на повышение в должности. Срок сорок минут. Естественно – старший оперуполномоченный! Да ты не удивляйся, это приказ генерала. А хочешь удивиться – зайди ко мне и посмотри, что он добыл! А что Кастинский? Ну обещали, ну долго служит… А где его оперативные достижения? Вот то-то! Получит такой результат, я его сразу на подполковника представлю!

Закончив разговор, полковник повернулся к Евсееву.

– Имей в виду: успехи друзей не прибавляют! Кастинский ждал должности «старшего», ему скоро срок на майора подходит. А ты, выходит, его обошел! Значит, так и будет сидеть в капитанах до следующей оказии…

– Но я не хочу никого обходить… Пусть Кастинский продвигается: я ведь всего год прослужил, – голос у Юры зазвенел, он даже положил руку на сердце. – Конечно, он достойней! Иначе, как я ему буду в глаза смотреть?

Полковник, прищурившись, долго рассматривал подчиненного, будто просвечивал его насквозь, проверяя искренность слов и жестов.

– Ты что, серьезно? Ну, пацан…

Кормухин усмехнулся и удивленно покрутил головой.

– Где ты набрался такого альтруизма? В пятом классе? Так там уже соображают – что к чему! Выбрось глупости из головы! Служба – это всегда конкуренция. Чем выше должности, тем их меньше, как в пирамиде…

Начальник отдела провел ладонями по сторонам невидимого треугольника и соединил их на вершине – будто кучу песка подравнял.

– В нижнем ряду – тысячи человек, а наверху – один! При карьерном росте ты всегда обходишь остальных, и я тебя уверяю – никто не пропускает конкурента потому, что он «достойней»! Наоборот, все рвутся вперед, других отталкивают, а то и подножки ставят…

– Извините, товарищ полковник, но это не по мне. Не нравится мне такое. Свинство это…

Может, потому, что очень устал, может, из-за эмоциональных перегрузок, может, из-за расположенности высокого начальства, но Юра позволил себе сказать то, что думал. Хотя понимал, что полковнику это не понравится. Потому что достиг высокого уровня пирамиды и наверняка использовал те методы, о которых рассказывал.

– Это жизнь! – Кормухин не обиделся. Он только махнул рукой, как будто разговаривал с несмышленышем. – К тому же, это начальство решает: кто лучше, кто хуже, кто достойный, а кто не очень… Тебе счастье улыбнулось – хватай его за хвост и рвись все выше и выше! А там как получится… Хвост вполне может оторваться, или руки не удержатся – и грохнешься в грязь со всего маху! Хотя в данном конкретном случае у тебя как раз может получиться…

Полковник положил на стол тонкую папку оперативно-розыскного дела, с привычным для их ведомства грифом «Совершенно секретно».

– Посмотри, какая работа! – с нескрываемой гордостью сказал Кормухин. – Все силы подняли, десятки оперов на твои запросы задействовали. И вот что получилось! Я там интересные моменты карандашиком отчеркнул, сразу увидишь…

Юра открыл папку. Глаза у него слипались, позвоночник стал пластилиновым, мышцы ватными. Сказывалось нервное напряжение последних дней, длительные перелеты и обилие впечатлений последнего часа. Больше всего ему сейчас хотелось спать.

Первый лист – распечатка его собственного сообщения, отправленного вчера (неужели только вчера, а не вечность назад?) из Дичково:

«При проведении оперативно-поисковых мероприятий по розыску и обнаружению шпионской „закладки"-радиосканера на полигоне „Дичково", начальник штаба полковник Рогожкин А. М. был замечен в злоупотреблении спиртными напитками, что характерно для снятия стресса лицами, опасающимися, что будет раскрыта их причастность к зарубежным спецслужбам. Полковник высказывал анархистско-упадническое настроение и неудовлетворенность как службой, так и мероприятиями по развитию (а точнее – отсутствию развития) полигона. Препятствовал демонтажу статуи, в которой предполагалось наличие „закладки" и в которой искомая „закладка" все-таки была обнаружена. Изъятие радиосканера вызвало у него сильную растерянность.

Полагаю, что полковник Рогожкин А.М. подлежит тщательной отработке для проверки на факт вербовки его в 1972 году сотрудником ЦРУ Кертисом Вульфом с целью закладки радиосканера на одном из ракетных полигонов страны. По полученной информации Рогожкин имеет (имел) в Москве родственника (дядю) или знакомого по имени Николай. Возможно, эта связь идентична личности „дяди Коли" – фигуранта дела о вербовке Вульфом неизвестного курсанта – выпускника ракетного училища 1972 года. Хотя Рогожкин окончил Кубинское военное училище в 1971-м году, но по болезни приступил к службе в Дичково в 1972-м.

Прошу проверить данные личного дела Рогожкина А.М. и все имеющиеся на него оперативно-служебные материалы по линии КГБ СССР, ФСБ России, Управления военной контрразведки, штаба РВСН с целью получения информации, подтверждающей или опровергающей факт его вербовки иностранной разведкой. Лейтенант Евсеев».

Следующий лист – справка отдела культуры, которую Евсеев тщетно пытался получить несколько недель:

«По оперативным данным, в конце 60-х – начале 70-х годов прошлого века в Москве, в театрально-артистических кругах были известны следующие лица по имени Николай: Анисимов Николай Николаевич, Беленко Николай Васильевич, Воропаев Николай Сидорович (прозвище «Струна»), Гиндалин Николай Аветисович (прозвище «Черный»), Ежиков Николай Терентьевич, Лобов Николай Осипович…»

Фамилия Лобова была обведена красным. Всего в списке приводились тридцать пять фамилий и короткая справка-объективка на каждого фигуранта. Несколько спившихся или несостоявшихся артистов, один билетный кассир, оперный тенор, пожарный театра Ленсовета, работник торговли, тунеядцы… Попали они в поле зрения «органов» по разным причинам. Спекуляция театральными билетами, ширпотребом или спиртным, организация «левых» концертов и «подпольных» выступлений диссидентствующих поэтов или певцов, контакты с иностранцами и даже гомосексуализм и растление малолетних…

Дальше Евсеев читать не стал, только удивился ширине невода, которым в былые годы его ведомство прочесывало интересующие его социальные сферы…

Следующие несколько листов – выписка из личного дела Рогожкина. Он действительно имел дядю, фамилия которого была обведена красным карандашом: Лобов Николай Осипович.

У Евсеева даже сон пропал и позвоночник снова стал твердым и гибким, как стальная пружина. Таких совпадений просто не бывает! Он быстро просмотрел справку:

…1934 года рождения, дер. Горюхино Курского района Ставропольского края, русский… Родители – Лобов Осип Матвеевич, Лобова Галина Ивановна…»

Так, это ясно. Ничего интересного.

«…Сестра – Лобова Наталья Осиповна (в замужестве – Рогожкина), родилась… училась…»

Не то, не то.

«…В 1953-м году поступил в Московский институт народного хозяйства на факультет „товароведение"… По окончании работал в тамбовском облторге… В 1961-м возвращается в Москву… „Детский мир", секция промтоваров… ГУМ, секция бытовой техники… Московский военторг, отдел промышленных товаров, заместитель старшего товароведа…»

Ага, вот откуда дядя Коля знает, куда какой дефицит везут!..

Юра пробежал глазами оба листка. К началу семидесятых дядя Коля «вырос» до заместителя директора военторга. Получил трехкомнатную квартиру на Цветном бульваре. Характеристики с места работы – прекрасные, как и следовало ожидать. Что интересно: на шпионов и их пособников не бывает плохих характеристик! Как впрочем, на крупных казнокрадов и взяточников…

Итак, торгаш высокого ранга: в те годы это полная обеспеченность, почет и уважение, «вхожесть» в любые круги – похлеще, чем сейчас депутат Госдумы… Дядя Коля вполне мог доставать молодому Рогожкину билеты на концерты, кинофестивали, катать его на своей «Волге», водить с девушкой в рестораны… Только… Была в этом деле одна неувязка.

Евсеев представил себе их рядом: замдиректора крупного московского универмага и его племяша, будущего полковника Рогожкина. Избалованного доступом к дефициту парня, в модном импортном шмотье и «шузах» – так тогда называли крутые туфли, хотя слово «крутой» в оборот еще не вошло… Он слушал пластинки, которых в магазинах было не достать, жевал невиданную роскошь – жвачку, крутил первые портативные магнитофоны, танцевал твист с отвязными парнями и девушками из московской центровой тусовки…

Но тогда и выросший Рогожкин должен был сохранить в себе какие-то черты московской «золотой молодежи»: речь, манеры, повадки… У них это остается на всю жизнь, как говорится – закваска сразу видна… А тут пьющий медведь, лакающий какую-то дрянь и кромсающий штыком конскую колбасу… Нет, Юра должен был признать, что картинки не совмещаются и Рогожкин подходит на роль «золотого мальчика» не больше, чем Мамедов – на роль хакера.

12 сентября 1995-го года дядя Коля умер вследствие острой сердечной недостаточности, так что допросить его не удастся. Свежеиспеченный капитан вздохнул. Сколь ни был ты могуществен и богат, а конец один…

Далее под отдельной скрепкой – сведения о Рогожкине Алексее Михайловиче (школа, Кубинка, полигон) и краткая справка о других его родственниках.

Иногда Евсеев отрывался от чтения, чтобы взглянуть на полковника. Кормухин что-то писал, хмуря густые брови под толстыми стеклами очков. Раньше Юра не видел его в очках.

В школе Леша Рогожкин учился средне, ни в чем плохом не замечен, избирался комсоргом класса и исправно собирал членские взносы. Взносы тогда были по две копейки в месяц – они не столько обогащали комсомольскую казну, сколько дисциплинировали членов организации, вырабатывали в них чувство преданности и готовность платить в дальнейшем сколько потребуется.

В училище Алексей тоже звезд с неба не хватал: четверки и тройки шли поровну, правда, за стажировки в войсках всегда получал отличные оценки. С товарищами отношения ровные, близких друзей нет. Замкнут. Табельным оружием владеет уверенно…

Впереди замигала тревожной лампочкой строчка, обведенная красным карандашом: в 1970—1972 годах встречался с девушкой: некой Кравченко Варварой Александровной, собирался на ней жениться, но брак сорвался из-за того, что невеста не захотела уезжать из Москвы. Вот тебе и Варенька-красавица! Та самая Варенька, девушка генеральского сынка, которую благополучно увел завербованный Кертисом Вульфом курсант-ракетчик, не без помощи, конечно, своего дяди Коли… Все совпадает – тютелька в тютельку!

А вот еще одна короткая справка, помеченная в углу жирным восклицательным знаком красного цвета:

В 1998 году Рогожкин А.М., находясь по обмену опытом в составе делегации Министерства обороны в штаб-квартире НАТО, в Брюсселе, в свободный вечер оторвался от товарищей и четыре часа отсутствовал вне контроля со стороны руководства делегации и других офицеров. Появился в состоянии легкого опьянения, объяснив, что заблудился. За это Рогожкину объявлен выговор с занесением в личное дело и принято решение в дальнейшем не направлять его в командировку за рубеж…

– Ну? И как тебе сюрприз?

Кормухин наклонил голову и смотрел на него над очками.

– Впечатляет, – честно сказал Евсеев.

– Еще бы. И дядя Коля, и Варя, и спутниковый передатчик на полигоне, и выход из-под контроля за границей – все в цвет! Капец котенку, больше срать не будет! – В хорошем настроении начальник отдела еще со времен борьбы за чистоту идеологии позволял себе грубые, «простонародные» шутки, когда-то призванные сбить с толку диссидентов-интеллигентов.

Евсеев слышал об этой привычке, но столкнулся с ней первый раз.

Полковник негромко запыхтел, изображая смех. Юра из вежливости улыбнулся. Котенку, положим, еще не «капец»… Да и тот ли это котенок, с юридических позиций совершенно неясно. Все вилами по воде писано да через лопату сеяно, как говорится… А надо не размахивать лопатой – рыть надо, рыть и рыть… Полковник эго наверняка понимает, подумал Юра. И я это понимаю. Почему же мы разговариваем так, словно Рогожкин уже у нас в кармане? Будто между нами есть некий сговор… Или он таким образом испытывает меня?

– Спасибо, – сказал Юра, закрыл папку и положил ее на стол. – Буду работать дальше.

– Давай, работай, герой! – весело подбодрил его Кормухин. – Удача идет к тебе, капитан Евсеев. Орден, считай, на подходе! Но ты вот что…

Полковник ритмично постучал ладонью по столу.

– Сейчас давай домой – отоспишься, мама-папа, куриный бульончик и все такое. А завтра бери этого Рогожкина за рога и крути его, пока не расколется. Дам тебе двух оперов, машину – какой факт нужно будет проверить, посылай по ходу опроса. А когда он «лопнет», передадим дело следователю, а ты останешься в оперативном обеспечении, чтобы до суда довести чин чинарем. Ясна задача?

– То есть как – завтра Рогожкин? – удивился Юра. – Я снова вылетаю в «Дичково»?

– Почему «Дичково»? – Кормухин нахмурился. Потом понял: – А-а… Нет, конечно. Ты просто не в курсе. Рогожкина вызвали сюда, в штаб ракетных войск, в кадры. Завтра он прибудет, якобы для решения оргвопросов, связанных с увольнением: определить место жительства, выписать жилищный сертификат, ну и все такое. Уже все решено. У меня только что был начальник полигона, Фирсов, – да ты его застал! С ним все и обговорили. Приедет, никуда не денется. Под негласным конвоем: с двумя сопровождающими, вроде попутчиками. Даже если догадывается – а должен, по идее, догадаться, поскольку волчара опытный, – так вот, если даже догадается и дернется не в ту сторону, все равно скрутят и привезут. Так что примешь его от кадровиков, доставишь прямо сюда – и за дело! Прессуй его по полной программе!

Юра покачал головой. Он был обескуражен. «Ясно теперь, – подумал он, – что это был за человек в штатском и откуда у него такие „теплые" чувства ко мне…»

– Но как его прессовать? – растерянно сказал он, чувствуя, что не оправдывает высокое доверие. – За что? У нас ведь реально ничего на Рогожкина нет, товарищ полковник.

Кормухин некоторое время молча таращил на него глаза и постепенно наливался краской. Похоже, полковник был обескуражен не меньше.

– Как это нет?! – прогрохотал он наконец. – А дядя Коля этот, с его связями? А девка его, Варя? А год выпуска?! А утечка информации? А «закладка»? А выкрутасы в Брюсселе? А… Да ты соображаешь, что говоришь, Евсеев? Это, по-твоему, «ничего нет»?! Или случайное совпадение?!

– Это косвенные доказательства, – неуверенно возразил Юра. – Да и что они доказывают? За что его под суд отдавать?

Евсеев хотел развить свою мысль, но полковник упрямо мотнул головой: молчи и слушай! – и продолжал грохотать:

– А то, что нашего человека внахалку скрутили в Вашингтоне, повесили шпионаж – это как? Это тоже, думаешь, случайное совпадение?! А мы будем сидеть и умничать, сложа руки, да? А в это время – знаешь, что будет в это время? Рогожкина твоего эксфильтруют через Украину или Эстонию прямиком в Америку, вот что будет, и ищи-свищи его! Поскольку карты уже открыты, с ним все ясно, ему здесь ловить нечего! Ты прищемил волчаре хвост, пнул его сапогом под жопу, растревожил – а теперь в кусты?

– Они нашего скрутили, а мы крутим своего, – сказал Евсеев, до которого стала постепенно доходить причина такого необычного напора Кормухина. – Пока что своего. Нашего. Не их человека. Вот в чем разница.

Кормухин вздохнул, снял очки… Юра решил, что сейчас он грохнет их о стену, – но нет, не грохнул, а аккуратно протер носовым платком и снова водрузил на нос. И посмотрел сквозь них с жалостью, как на убогого. Или полудурка.

– Странный ты парень, Евсеев. Тебя в звании повысили, в должности, премию дали… За то, что ты на след шпиона вышел. Осталось взять его за шкирку и получить орден или медаль, на худой конец… Политическая ситуация подходящая, тебе зеленый свет включили: сейчас можно и на детектор лжи этого гада посадить, и санкцию на «сыворотку правды» получить, и допрос третьей степени устроить… А ты его начинаешь защищать? Ну скажи, нормальные люди так себя ведут?

Потом подвинул к себе свои бумаги, взял ручку и снова принялся писать, словно забыв о существовании Юры.

– Да я его не защищаю, товарищ полковник! Просто юридические факты надо получить… Чтобы доказательства были…

– Так получай доказательства. Кто тебе мешает?

Спокойный ровный тон оборвался, как рвется перегруженный трос, размазывая того, кто оказался рядом. Кормухин с силой ударил ладонью по столу. Ручка отлетела в угол.

– Только не распускай сопли и не превращайся в адвоката! Работай на результат, как положено! Иначе я передам это дело Ремневу, а еще лучше Кастинскому! Они точно не будут слюни разводить!

– Вас понял, товарищ полковник. Разрешите идти?

Юра встал.

– Иди, Евсеев.

И уже у самой двери Юру настиг его спокойный и тяжелый, будто налитый свинцом, голос:

– Запомните, капитан Евсеев: Рогожкин – тот самый гад и есть. И завтра начнется его искупление за все поганые делишки, которые он вытворял здесь, в родной стране. Вот так-то.

– Вот ваша пси-разведка, – с явной издевкой сказал Евсеев. – Нравится?

Кораблев, склонив голову набок, внимательно рассматривал сканер. Лицо «инквизитора» ничего не выражало. По большому счету, обнаружение «закладки» лично ему ничем не грозило. Потому что он сел в поезд времени гораздо позже той остановки, на которой функционировал этот хитроумный шпионский прибор. Но были люди, которые ехали со шпионом в одном вагоне.

Это они проморгали врага! И с них можно будет спросить…

– Да, в данном случае наши предшественники ошиблись, – сказал, наконец, оперативник внутренней контрразведки. – Но это не наши с тобой ошибки. Ты ведь с семьдесят восьмого года?

Юрий кивнул.

– Точно.

Кораблев удовлетворенно кивнул, как будто угадал возраст собеседника, а не прочел его в личном деле лейтенанта.

– А я с семьдесят третьего, в те времена еще под стол пешком ходил. И мы с тобой тогда государственную безопасность не охраняли!

– Естественно…

– Этим занимался полковник Аничкин, и до сих пор занимается… Но ты установил, что охранял он безопасность хреново. А я выясню, что он там вообще наохранял за свою жизнь!

На прощание Кораблев с явной симпатией пожал Юрию руку.

– А ты молодец, цепкий парень! Хорошо сработал!

И хотя молодой оперативник понимал, что доверять «инквизитору» нельзя, ему все равно было приятно.

Первой жертвой сделанного Евсеевым открытия стал полковник Аничкин. Его долго таскали на допросы в службу внутренней безопасности и военную прокуратуру, а потом-таки дали под зад коленом, и седой особист, как в своих дурных снах, полетел, кувыркаясь, в неизвестном направлении – то ли в Урюпинск, то ли на уютную подмосковную дачу. Пенсии, правда, его не лишили. Как сложится дальнейшая судьба незадачливого контрразведчика, никого не интересовало. Только в одном можно было быть уверенным: он уничтожит кротов не только на своем участке, но и во всей округе. Слепые черные зверьки полной мерой расплатятся за всех упущенных им шпионов.

– Пожалуйста, Алексей Михайлович, расскажите о себе, – доброжелательным тоном начал опрос капитан Евсеев.

Он протянул руку и нажал клавишу включения цифрового диктофона, который стоял на ребре и целился решетчатым микрофоном в сидящего напротив и явно выбитого из колеи полковника Рогожкина. Тот был трезв, но помят – может быть, «после вчерашнего», а может, сказался перелет в полторы тысячи километров, который наверняка не был столь комфортабельным, как у триумфатора Евсеева.

– А что мне надо рассказывать? – спросил он. – И почему меня сюда привезли?

– Расскажите о своей жизни. Об учебе, о распределении, о работе на полигоне, – еще более доброжелательно попросил Евсеев, оставив без ответа вторую часть вопроса.

Этому учили преподаватели в Академии, об этом говорили Валеев и Кормухин, даже отец подтвердил: чем больше неприятностей ты собираешься причинить человеку, тем мягче и вежливей надо с ним обходиться. При таком подходе меньше вероятность ненужных осложнений: нападений, попыток к бегству, самоубийств… Человеку со стороны это покажется изощренным макиавиеллевским коварством, но для профессионала следствия или сыска – это обычная тактика.

– Но все написано в моем личном деле. Зачем повторять? – угрюмо сказал Рогожкин. – Я что, арестован?

– Что вы, конечно нет! – Юра даже руками развел от удивления. – Я просто пригласил вас осветить несколько вопросов.

Процедура «приглашения» выглядела весьма своеобразно. Евсеев с двумя «волкодавами» из оперативного отдела подъехали к штабу РВСН, отзвонились кадровику, обслуживающему «Дичково», и тот свернул бумажную волокиту с готовящимся на пенсию полковником. А когда Рогожкин вышел, его встретил Евсеев с дружеской улыбкой:

– Какая неожиданная встреча, Алексей Михайлович! Вы мне как раз нужны! Надо уточнить кое-что по известному вам факту…

«Волкодавы» придвинулись с боков, и через минуту ошарашенный Рогожкин сидел в машине. Похоже, он лишился дара речи, который вернулся уже в кабинете Евсеева.

– Какие такие вопросы? Я же не знаю, что вам надо! Спрашивайте, отвечу! – Полковник потер нос, что выдавало растерянность и замешательство.

– Ну, хотя бы расскажите, на какие фильмы и концерты доставал дядя Коля билеты для вас с Варенькой, – чиркнув что-то в блокноте, спросил Евсеев.

– Что?! При чем здесь они? Да я и не помню… Когда это было! По-моему, он билетов и не доставал… Вещи, да, было: босоножки там, туфли, джинсы… Ну и что?

– Не волнуйтесь, пожалуйста. Конечно, ничего предосудительного тут нет. А вот ваше исчезновение в Брюсселе – другой вопрос!

Рогожкин откинулся на спинку стула. Как показалось Юре – с облегчением.

– Так вот из-за чего весь сыр-бор! Я уже десять раз объяснял, рапорта писал… Свободный вечер, наш старший приказал всем сидеть в гостинице… А я вышел, отошел недалеко, услышал русскую речь – наши туристы… Писающего мальчика смотрели – символ Брюсселя. Говорят – недалеко. Думал – быстро обернусь, там и правда близко… Посмотрел: ничего особенного, мальчик как мальчик, фонтанчик как фонтанчик, только сопряжены необычно…

Наконец-то Рогожкин говорит долго и связно. Неважно – правду или нет. Неважно вообще, о чем он говорит. Пусть хоть сказку рассказывает или книжку читает. Потому что сейчас цель лейтенан… нет, капитана Евсеева, хотя он сам еще не привык к новому званию, – так вот, цель – не узнать от Рогожкина все подлые шпионские тайны, а записать его речь. В форме свободного изложения, в спокойном тоне, пять-семь предложений подряд, без перерыва, желательно в одной тональности. Тогда фонетические особенности проявляются наиболее ярко: произношение гласных и согласных, твердых, мягких и шипящих букв, особенности тембра – короче, выстраивается индивидуальный звуковой ряд, наглядно отображаемый на фонограмме и позволяющий произвести идентификацию личности. Так что, по сути, это даже не оперативный опрос: это отбор материала для фонографической экспертизы.

– …а там, напротив, наискосок, трактир. Ну и зашел туда, взял пива разных сортов, стаканчика три или четыре, заказал что-то типа гуляша, а на душе неспокойно, чувствую себя нашкодившим мальчишкой, хотя что я такого страшного делаю? Пиво понравилось, гуляш – ничего особенного: обычное мясо с картошкой в соусе… Поел, попил, надо бежать обратно. Только пошел я не по той улице, повернул назад – опять не туда, спросить не могу, языка не знаю, так и плутал по городу…

Евсеев слушал очень внимательно и кивал головой, будто соглашаясь, чем, в соответствии с законами оперативной психологии, подталкивал собеседника к дальнейшему повествованию. Говори, говори, дружок… Все складно и гладко у тебя получается, только, скорей всего, не пиво ты пил под средненький гуляш, а общался со своими хозяевами, причем, скорей всего, они тебя проверяли: завезли на конспиративную квартиру и устроили тест на перевербовку, с полиграфом и всякими хитрыми штучками-дрючками…

Идея провести фонографическую экспертизу пришла ему во сне. Наверное, потому, что он и ночью думал, как «расколоть» Рогожкина. Кричать на него? Запугивать? Бить? Ничего этого он не умел, в Академии таким методам не учили, да и по своей натуре он вряд ли был на это способен. Если бы шпион как-то отличался от обычного человека: формой ушей, носа, отпечатками пальцев, вшитым под кожу микрочипом, – тогда другое дело! Но в том-то и дело, что все отличия нематериальны и скрыты они глубоко-глубоко в черной шпионской душе.

За то, что дядю Рогожкина звали Колей, невесту Варей, за то, что он нарушил правила поведения военнослужащего за границей, и даже за то, что на полигоне, где он служил, обнаружили сканер-передатчик, посадить его в тюрьму нельзя. Нельзя даже использовать детектор лжи, разрешенный к применению в строго определенных ситуациях, а уж тем более, «сыворотку правды», вообще запрещенную законом, но используемую в единичных случаях в порядке исключения, например для предотвращения терактов.

Юра спал, мозг отдыхал, а подкорка работала и явила ему наилучший выход из сложившегося положения. Потому что если голос Рогожкина совпадет с голосом курсанта на давней кассете, то появится прямая улика, а дядя Коля, девушка Варя и все прочее превратятся в подтверждающие косвенные доказательства! И разговор с полковником-предателем станет совсем другим.

– …Сейчас мне за это никто бы и слова не сказал, а тогда такой там-тарарам поднялся, чуть из армии не уволили, а строгий выговор за недисциплинированность и потерю бдительности в личное дело записали!

Рогожкин обиженно замолчал.

– А с дядей Куртом вы потом встречались? – самым обыденным тоном спросил Евсеев.

– Каким таким «дядей Куртом»? – Пьющий медведь вновь почесал нос – Я такого и вообще не знаю!

– Пятнадцатого июля тысяча девятьсот семьдесят второго года вечером, около девяти часов, вы встретились со знакомым дяди Коли, который представился вам как дядя Курт. После этого вы с ним встречались? Может, как раз в Брюсселе?

– Когда?! – Пока еще не разжалованный полковник Рогожкин вытаращил глаза. Белки у него имели желтоватый оттенок и были испещрены красными прожилками. – В каком году?! Думаете, я помню, с кем встречался тридцать лет назад?! Но ни с каким дядей Куртом никогда не встречался точно. У дяди Коли таких знакомых не было. И потом, откуда он мог взяться в Брюсселе? Ерунда какая-то…

Реакция вполне правдоподобная. Но как ни маскируйся, а ложь на фонограмме тоже проявит себя.

– Спасибо, Алексей Михайлович! – Евсеев выключил диктофон. – На первый раз вполне достаточно.

– А что, будет и второй? – Лохматые брови поползли вверх, сминая в гармошку кожу на покатом лбу. – С меня вполне хватит и первого…

Евсеев развел руками.

– К сожалению, не все в жизни от нас зависит, Алексей Михайлович. Вы человек военный и знаете это лучше меня, потому что дольше служите. Сейчас вас накормят и отведут отдохнуть в нашу внутреннюю гостиницу, а завтра мы продолжим разговор…

Рогожкин хотел было возразить, но вошедшие в кабинет «волкодавы» одним своим видом отбили к этому охоту.

…Шурочка жила на Сретенке, в глубине старых московских дворов, – «сам не найдешь, я выйду на угол…»

Жара отпустила, брызгал дождик, дул прохладный ветерок – примерно такая погода стояла в день знакомства. За три месяца их отношения в плотском плане сильно не продвинулись: обнимались, целовались – этим дело и ограничивалось. Во-первых, у них не было «свободной площадки» – квартиры или хотя бы комнаты, позволяющей остаться наедине и исследовать друг друга без одежды, как при детской игре «во врачей». А во-вторых, что на самом деле являлось «во-первых», Юрин опыт любовных похождений исчерпывался всего несколькими скоротечными актами. Первый произошел со случайной знакомой на новогодней студенческой вечеринке с обязательными алкогольными излишествами и связанными с ними неприятными ощущениями. Дело происходило в одной большой комнате, в углу загадочно мигала гирляндами тощая сосенка, на широкой тахте, на диванчике и в глубоком кресле возились пары.

– Перестань, ты мне порвешь колготки… – слышался сдавленный шепот слева.

– Ничего, новые куплю, – страстно шептал в ответ Боря Козицкий. Раздался чмокающий звук поцелуя.

Справа молча пыхтели. Юра настороженно прислушивался, и это отвлекало его от главного.

– Ну что, ты спишь, что ли? – шептала его девушка, кажется Вера, подставляя мокрый рот. Потом она взяла дело в свои опытные руки и довольно быстро довела его до конца.

По паркету прошлепали к столу чьи-то босые ноги, раздалось бульканье, и голос Козицкого, пытаясь воспроизвести интонации диктора телевидения, торжественно произнес:

– С Новым годом, дорогие товарищи! Приглашаю всех встать и выпить!

– Принеси мне фужер сюда! – капризно потребовал Федун, но Боря был принципиален.

– Нет, и не проси! Ибо вино – благородный напиток, и пить его подобает стоя!

Щелкнул выключатель.

– Ой, зачем, выключи!

Девушки принялись поспешно поправлять одежду и приводить в порядок растрепанные прически. Потом они, как ни в чем не бывало, пили за наступивший новый год, и только голые ноги Веры и Алки перечеркивали наведенный марафет и раскрывали содержание происшедшей в темноте возни. Юля осталась в колготках, но довольный вид Федуна и подозрительные пятна у нее на кофточке выдавали пару с головой.

Никаких особо приятных воспоминаний о прелестях любви у Юры не осталось. «И очень хорошо, что не осталось, – прокомментировал потом верный друг Леня. – Вполне мог на винт намотать…»

Шурочка стояла на углу, как и договорились, в накинутом на плечи легком плащике, под которым угадывалось вычурное, все в рюшках и воланах, светло-сиреневое платье. В платоническом плане их отношения продвинулись гораздо дальше: Юра представил ее родителям как возможную невесту, а теперь она вела его на смотрины в свою семью.

Они клюнули друг друга в щеки: поздоровались.

Юра прижимал к груди огромный сборный букет, этакую русскую икебану: каллы, астры, гвоздики, розы – все, что было у бабушки возле метро. На плече, в знакомом рюкзачке, звякали бутылки.

– Ты моих споить хочешь? – Шурочка вопросительно кивнула на перезвон. – Зачем столько набрал?

– Три разного, – сказал Юра Евсеев. – На любой вкус. Кто что хочет. Я же должен произвести хорошее впечатление…

Его родителям невеста понравилась.

– Хорошая девушка, чистенькая, умная, – сказал Петр Данилович. – Думаю, собеседование она пройдет без проблем. Судимых-то родственников у нее, наверняка, нет…

– И хозяйственная, – кивнула Клавдия Ивановна. – Сразу фартук надела, стала посуду мыть. Хотя это не показатель: смотрины – одно, а семейная жизнь – другое… По-моему, она немножко болтушка. Ты ей деликатно подскажи, если дело к свадьбе пойдет, что у тебя специфика службы и рот надо держать на замке…

Профессиональную тайну Евсеевы сохранили: Петр Данилович представился отставным военным, что, в принципе, соответствовало действительности, а трудовую деятельность Юры в разговоре вообще обходили стороной. Шурочка визитом осталась довольна, теперь хорошее впечатление следовало произвести жениху.

– Букет надо разодрать, – деловито произнесла Шурочка. – На три. Пришли бабушка и тетя! – объяснила она.

Стали «раздирать».

Юра зубами порвал шикарный оберточный целлофан, озаботился:

– А тебе? Надо драть на четыре… Но получатся четные букеты… Давай я лучше сбегаю еще куплю… Хотя далеко, да и нет там больше…

– Не заморачивайся, никто не будет считать, – заверила Шурочка, ловко обертывая три вполне приличных, хотя и мало напоминающих «икебану» букетика. – А мне сейчас не надо, мне отдельно купишь…

Юра Евсеев с трудом перекусил ленту. На каждом букете удалось даже завязать банты, так что получилось вполне прилично.

– Все! – сказала Шурочка. – Ты – не бойся. Они – рафинированные интеллигенты…

– Лишь бы не аристократы, – улыбнулся Юра. – Никита Михалков в одном интервью объявил себя аристократом… Меня это насторожило: как-то вроде нескромно самому о себе так…

– Они аристократы духа, – заверила Шурочка. – Для них условный, книжный мир гораздо важней реального. Ты все поймешь.

– Меня уже трясет! – выпалил Юра.

– Не бойся, никто тебя не съест, – подбодрила Шурочка. – Пошли!

Дому оказалось лет сто, может, чуть меньше. Четырехэтажный, он казался очень высоким, по фасаду из красного кирпича змеились глубокие трещины. Диссонансом с этой архаикой смотрелись несколько металло-пластиковых окон и блоков сплит-систем.

– Новые русские выкупают квартиры, – Шурочка перехватила его взгляд. – Тихое место, центр… Моим тоже предлагали. Но для них это унизительно…

Гулкий подъезд запирался разболтанным замком, врезанным в древнюю, когда-то крепкую дверь. Здесь было на удивление чисто: не пахло ни кошками, ни людьми.

Миновав несколько бронированных дверей с телекамерами, по стертым каменным ступеням они поднялись на четвертый этаж. Шурочка вставила ключ в замочную скважину, вокруг которой курчавилась грязная вата, вытрепанная из-под заскорузлого, в трещинах, дерматина. Это была обивка по моде шестидесятых годов прошлого века: с ремнями наперекрест и круглой пуговицей посередине. Юре вдруг показалось, что сейчас он окажется в прошлом. Так и произошло.

Щелкнул замок, и Евсеев перешагнул через стертый порог в странную прихожую – маленькую, но высоченную, словно пенал, поставленный «на попа». Было тесно: тут стоял очень старый, порядком облезлый трехстворчатый шкаф, висела вешалка, большое зеркало искажало отражения, как в комнате смеха, хотя, конечно, не так сильно. Из глубины квартиры слышались голоса.

– Пойдем в библиотеку…

Шурочка провела его в комнату с синими, в непонятных желтых разводах стенами, где за старомодным, круглым столом оживленно беседовали три женщины и мужчина. Вдоль двух стен от пола до потолка тянулись книжные полки из некрашеных, потемневших от времени досок. На них стояли разнокалиберные фолианты и множество толстых журналов. В углах тоже лежали стопки «Знамени» и «Нового мира», перевязанные шпагатом.

– Ну и что, что его знает вся салонная Москва и он выпустил два сборника? – театральным голосом вопрошала некрасивая рыжая женщина лет сорока. – Я прекрасно чувствую литературный текст, и я вижу, что это не поэзия, а обыкновенная халтура!

– Избегай резких выводов, Ида, – покачала головой пожилая, но моложавая дама. – В свое время мне давали рецензировать рукописи Бродского, по тем меркам мне тоже казалось, что это ерунда… А он стал нобелевским лауреатом…

– Не тот случай!

– Знакомьтесь, это Юра! – звенящим голосом объявила Шурочка, и четыре пары глаз внимательно уставились на пришельца. Именно пришельца, потому что Юра вдруг почувствовал себя инородным телом, ворвавшимся в совершенно другой, непонятный ему мир.

– А это моя мама, Елизавета Михайловна, – Шурочка указала ладонью на довольно молодую, симпатичную даму в белой, под горло, кофточке, с такой же, как у нее, копной светлых волос. У нее внимательный строгий взгляд, Юра даже немного поежился и, коротко наклонив голову, протянул цветы.

– Очень приятно. Юрий.

– Это бабушка, Анна Матвеевна…

Назвать бабушку старушкой ни у кого бы язык не повернулся. Да и слово «бабушка» ей не шло: просто дама постарше, в темном неброском платье и с собранными в узел на затылке волосами. Но лицо морщинистое, видно, не признает кремы, лосьоны и косметологов, а круглые старомодные очки усугубляют впечатление. И смотрит она не только строго, но и оценивающе. Снова шаг вперед, поклон, протянутый букет.

– Очень приятно. Юрий.

– Это тетя Ираида, – указала Шурочка на женщину, прекрасно чувствующую литературный текст.

В отличие от всех остальных, тетя улыбалась. Выглядела она соответственно имени: вытянутое лицо, лошадиные зубы, растрепанные рыжие волосы. Нервные пальцы вертели незажженную папироску.

– Очень, очень приятно… – Юра в очередной раз коснулся подбородком груди и вручил последний букет.

– А это папа, Петр Петрович…

Папе можно было с одинаковым успехом дать и сорок пять лет, и шестьдесят. В первом случае он должен был сильно пить, а во втором – просто прожить бурную жизнь. Он поднялся навстречу – седой, высокий, слегка сутулый, и, пристально глядя на Юру, протянул руку.

– И вовсе он не папа, – возразила мама. – Наш папа был Александр, я назвала Шурочку в его честь. Только он сгинул где-то в Мордовии. Но Шурочка – Александра Александровна, а не Александра Петровна! Когда Петр появился, Шурочке уже было…

– Мама! – сердито воскликнула девушка. – Что ты прямо с порога…

– А что? Молодой человек пришел в семью. Пусть принимает все так, как есть!

Юра крепко пожал папе-не папе руку, ловко сбросил с плеча и передал многообещающе звякающий рюкзачок:

– Не знаю… Старался, чтобы на любой вкус. Водка, коньяк и шампанское.

Папа-не папа повеселел.

– Сейчас я все быстренько в холодильник… А ты, Шура, давай, пошустри насчет закуски…

Глядя на себя со стороны, Юра испытывал удовлетворение: не растерялся, чувствует себя уверенно и спокойно, все выходит четко и вроде само собой. На практическом занятии в Академии по теме «Знакомство» он бы получил «пятерку». Преподавательница прикладного этикета Беатриса Карловна Дорн осталась бы им довольна.

– И я, конечно, подготовила отрицательную рецензию! – продолжала рассказ тетя Ираида. – Что тут поднялось!

«Надо вести себя так, будто ты пришел к хорошим знакомым, – просто и естественно. Выбери предлог и перехвати инициативу, – учила манерная, пендитная немка. – Переключи разговор на себя, окажись в центре внимания, и твой социальный статус в группе сразу повысится…»

Юра улыбнулся присутствующим и непринужденно осмотрелся.

– Какая-то интересная раскраска стен, – заинтересованно произнес он и, подойдя, потрогал рукой. На пальцах осталась синяя пыль. – Никогда не встречал такую…

– Обычная побелка и золотой накат, – пояснила бабушка. – Были такие валики с узорами, их окунали в краску, а потом катали по стенам. Но это было давно. Уже лет сорок ремонт не делали…

Действительно: стены потрескались, на высоком потолке – желтые следы протечек, а в одном месте потолок обвалился, обнажив темные квадраты дранки.

– Да, с потолками в пять метров ремонтироваться не просто, – вмешалась Ираида, закуривая. – Проще эту квартиру продать, а новую купить…

Юра впервые услышал о столь странном методе. Новая квартира тоже ведь обветшает, значит, ее тоже продавать? И потом, меняя «убитое» жилье на отремонтированное, обязательно теряешь комнаты или метры. Пару раз переехал, а потом иди в подвал или на чердак? Но тема разговора не должна быть неприятной для хозяев, поэтому он продолжал осматриваться в поисках более приятного предмета для беседы.

Между окнами висели удивительные часы – старинные, на толстой цепи, как карманный «Брегет» у покойного деда.

– О-о-о, сразу видно, это антикварная вещь…

Юра вежливо засмотрелся на отблескивающий перламутром циферблат, замысловатые резные стрелки, римские цифры…

– Они были в ремонте, – заметив его интерес, воскликнула бабушка, с удовольствием нюхая цветы. – Они как раз были в ремонте…

Вошедшая в комнату Шурочка резко шагнула к бабушке, выхватила из ее рук букет, хорошенько тряхнув при этом за руку:

– Стол почти готов! Где большая ваза, я все цветы поставлю в воду!

– А вы понимаете в антиквариате? – спросила Ираида с некоторой язвинкой в голосе. Очевидно, ей не понравилось, что он переключил внимание на себя. – Ах да, вы же, кажется, работаете в архиве? И сколько сейчас зарабатывает архивариус?

Папа-не папа вернулся на свое место. Он выглядел оживленным и даже помолодевшим. Юра замялся:

– Это зависит от дела, которое… – Он спохватился. – Оклад нормальный. А премия зависит от важности… открытия.

– Надеюсь, ученая степень у вас уже есть? – ненавязчиво поинтересовалась Елизавета Михайловна.

– Ираида, Лиза, это неприлично! – строго укорила бабушка.

– Почему? – длиннолицая Ираида выпустила облако дыма. – Материальные возможности потенциального Шурочкиного жениха не должны быть для нас секретом.

– Во всяком случае, на коньяк у него хватает! – потер руки Петр Петрович.

Польщенный поддержкой, Юра скромно потупился.

– Ну, это же не «Хеннесси»…

– Не что? – не поняла Елизавета Михайловна. Ираида тоже недоуменно подняла брови.

– «Хеннесси» – это французский коньяк, – пояснил Юра. – Но он очень дорогой. Мне не по карману.

– Пока не по карману, молодой человек, – поднял палец папа-не папа. – Пока! Когда я, наконец, защищу свою диссертацию, я обязательно выпью «Хеннесси»! И вы, юноша, рано или поздно разбогатеете и будете пить это французское пойло стаканами!

«Вряд ли, – подумал Юра. – На нашей службе можно разбогатеть лишь предательством. И потом, кто пьет коньяк стаканами? Только свиньи…»

Образ Беатрисы Карловны замахал двумя руками. Но Юра и сам понимал, что ничего подобного вслух произносить нельзя, он выбрал учтивый и вдумчивый вопрос, который должен был поднять его рейтинг еще на несколько пунктов.

– А какова тема вашей диссертации?

– М-м-м… – Петр Петрович поморщился, как от зубной боли. Елизавета Михайловна желчно усмехнулась.

– М-м-м-м…

Он напрягся, то ли вспоминая, то ли придумывая, и, наконец, выпрямив спину, слил фразу, будто воду из бачка: «Конструктивистский модернизм второго тысячелетия как компенсационное проявление внутренней несвободы советской интеллигенции»…

Юра задумался. Надо сказать что-то умное, но он не мог разобраться в нагромождении терминов. Только одно бросалось в глаза…

– А каким образом во втором тысячелетии оказалась советская интеллигенция? И какая у нее несвобода?

– Мне нравятся его вопросы, – тонко улыбнулась Анна Матвеевна.

Папа-не папа замер, вытаращив глаза. Но только на миг:

– Молодец, юноша, вы зрите в корень. Когда я начинал работу, там шла речь о модернизме шестидесятых годов. Но время обгоняло мою диссертацию, приходилось уточнять название – модернизм семидесятых, восьмидесятых, девяностых… Про второе тысячелетие я придумал только сейчас. И сел в лужу…

– Ты это делаешь постоянно, – сказала в сторону Елизавета Михайловна. – Как мне это надоело!

– Придется переработать название, – не обратив внимания на реплику супруги, продолжал Петр Петрович. – Но это не так-то просто, ибо многое предстоит осмыслить заново… Да… За это стоит выпить!

– А как же сам текст? – удивился Юра. – Его ведь тоже придется перерабатывать?

– Самого текста нет, – резко бросила Елизавета Михайловна. – Петр, перестань морочить людям голову!

– Не согласен, – возразил папа-не папа. – Текст есть, только он в моей голове. Я уже и так кандидат наук, и мне не нужны никакие подтверждения! Близкие люди должны меня понимать! Но если дело пойдет на принцип, то я выйду на защиту! Да, выйду!

Голос его дрогнул, как будто он пообещал взойти на Голгофу.

Елизавета Михайловна встала:

– Там уже, наверное, все готово… Пойдемте мыть руки…

Потрескавшаяся ванна, отвалившаяся плитка, облупленное по краям зеркало, устойчивый запах сырости, текущий бачок и стоящее рядом ведро с водой… Впечатления не улучшало даже специально повешенное белоснежное полотенце. Похоже, эти люди еле сводят концы с концами… Мысль мелькнула и пропала было, но когда Юра вошел в гостиную и увидел старый-престарый сервант с разномастной посудой, протертый диван и допотопный черно-белый телевизор, то понял: Шурочка живет в бедности! И самодельные платья с воланчиками – не от хорошей жизни…

Стол содержал гораздо меньше изысков, чем предшествующая ему беседа: тарелки с вареной колбасой и сыром, порезанная толстыми ломтями и засыпанная кольцами лука селедка, миска с салатом, похожим на «оливье», салат из помидоров… И все.

Его мама Клава подготовила к смотринам куда более щедрое угощение: салат из крабов, мясная и рыбная нарезка, красная и черная икра в выпеченных собственноручно тарталетках, запеченная в духовке утка с яблоками и много других вкусностей…

«Бедная Шурочка! – Юра незаметно взял сидящую рядом девушку за руку – Надо забирать тебя в нормальные условия… Конечно, родительская квартира тесновата, но можно стать в очередь в Управлении… А если поехать в провинцию, то там реально сразу же получить жилье…»

Его размышления прервал папа-не папа, торжественно появившийся из кухни.

– Горячее прибыло! – радостно возвестил он.

В одной руке Петр Петрович держал большую миску дымящейся картошки, в другой – все три принесенные Юрой бутылки, причем коньяк был отпит почти наполовину.

Застолье началось и поехало по наезженным рельсам. Женщины пили шампанское, Петр Петрович – коньяк, Юра попросил водки. Красивых тостов никто не говорил.

– За знакомство! – призвал Петр Петрович, рюмки и фужеры сошлись со стеклянным звоном.

В горячке Юра опрокинул «Русского Размера», Шурочка тут же протянула кусочек селедки на вилке и ложку с горячей, разваренной картофелиной. Юра стал все это жевать, улыбаясь, радуясь новому ощущению и удивляясь удивительной сочетаемости водки именно с такой закуской. Ему даже захотелось еще выпить.

Петр Петрович тут же налил еще.

– За дружбу!

Коньяк он совершенно спокойно закусывал селедкой и нахваливал:

– Хороший коньячок, давно не приходилось пробовать…

Елизавета Михайловна свела брови.

– Не пей как лошадь!

– И-и, милая, лошади пьют ведрами… Но только воду! – Петр Петрович расхохотался. – А водку только человек может! Потому что человек – венец природы!

Ираида пила шампанское, курила тонкую папироску и внимательно разглядывала Юру.

– Молодой человек, мудреные марки коньяков вы знаете, – наконец проговорила она. – А как насчет Кафки? Или что там говорил Заратустра? Сложное интеллектуальное чтение вас интересует?

Юра уже выпил несколько рюмок и захмелел. Расслабился. И к «экзамену» отнесся легкомысленно.

– Заратустра. Не знаю я, что он говорил. Но точно скажу: трезвым он говорил одно, а пьяным – другое…

Застольный гомон стих. Шурочка дернула его за рукав. Четыре пары глаз рассматривали невежественного юнца в упор. Шутка не удалась.

Юра смутился.

– А Кафка… Придумать, как человек превращается в таракана…

– В клопа, – тихо поправила бабушка, не поднимая глаз от тарелки.

– …и как родственники убивают его яблоком… По-моему, это чистая патология. Ему бы обратиться к психиатру…

Ираида покачала головой.

– Ужас. Тихий ужас…

– Что ты, в самом деле, Лиза? – укорила бабушка. – Молодой мальчик, работает в архиве. Что ты к нему пристала? Я Кафку тоже не очень… Разве только «Замок»…

«Ничего, – подумал Юра. – Когда придет время, я расскажу, что никакой я не архивист, а капитан ФСБ! И вы перестанете относиться ко мне с этой мягкой снисходительностью!»

– А Солженицына ты читал? – спросил папа-не папа и опрокинул очередную рюмку – Не то, что все знают, а серьезные вещи. «Случай на станции Шепетовка», например… Или «Матренин двор»… Или «Красное колесо»?

– Нет, каюсь. Не доводилось.

– Ну и ладно! – Папа-не папа с сожалением вытряхнул в рюмку последние граммы коньяка. – Ты их не слушай! – приказал он. – Ерунда это все! Жрать нечего – а книги покупают! И что толку?

– Что значит – «жрать нечего»? – взвилась Елизавета Михайловна. – Мы так с Шурочкой решили: курицу не делать, а лучше – торт! Немного закусить – и чай! А тебе бы только все опошлить…

– Мама! – Шурочка порывисто встала. – Я ставлю чайник. И несу торт.

Чай был жидким, а торт посредственным. Мама Клава готовила значительно лучше. Или меньше экономила.

«Ну ничего, – решил Юра. – Мама полюбит Шурочку, несмотря на все эти мелочи. А готовить она научится…»

Тем временем за столом накалялись литературные страсти.

– Если хотите знать, то мне они все не нравятся: и Синявский с Даниэлем, и Гинзбург, и Бородин, – папа-не папа откинулся на спинку стула и раскачивался на задних ножках. – Так и я могу написать!

Ираида вскинула брови. Елизавета Михайловна рассмеялась.

– Ну ладно, Петя, – примирительно сказала Анна Матвеевна. – Не забывай, что это люди другого времени. И в том времени они были востребованы и воспринимались совсем по-другому…

Петр Петрович со значительным видом поднял палец.

– Вот именно! Когда их преследовали и запрещали, тогда их понимали и хвалили! А стоило все разрешить, и они закончились! Где тот же Солженицын? Какие гениальные романы он пишет?

Шурочка наклонилась и, дыша шампанским, горячо зашептала Юре в ухо:

– Пойдем в мою комнату, они будут еще долго спорить…

В маленькой квадратной комнатке размещались только сервант со стулом и узкая кровать. Перед окном раскачивались ветви какого-то дерева, по стеклу бежали струи дождя. Шурочка щелкнула задвижкой и с улыбкой подошла вплотную. Но ничего не говорила. Смотрела – и все, будто чего-то ждала…

Если бы Юра не выпил пять рюмок водки, он бы не понял – чего. Но опьянение делает человека проще и понятливее, поэтому он отдался на волю чувств, стал жадно целовать девушку, потом увлек ее на кровать, поднял широкую юбку, открывая белые ноги с развитыми бедрами, перечеркнутыми узкими шелковыми трусиками, затем весьма естественно снял их, попутно сбросив домашние тапочки, и, придавая акту раздевания законченность, зашвырнул красный комочек в угол. Беатриса Карловна была бы довольна! Правда, этому она его не учила… Но все равно была бы довольна.

Когда все закончилось, Юра испытывал не столько физическое удовлетворение, сколько огромную душевную радость. Победа! Победа!! Правда, он многого не понял… Может, потому, что каждую минуту ожидал стука в дверь. Он посмотрел на задвижку – хлипкая, не выдержит хорошего толчка…

– Не бойся, – тяжело дыша, сказала Шурочка. – Они как глухари: когда увлечены, ничего не слышат… Я скажу, что готовила для тебя книги.

Юра почесал в затылке… Книги его сейчас не интересовали.

– Так ты, это… девушка?

Шурочка расхохоталась.

– Уже… нет! – Она с трудом произносила слова, настолько сильным был смех. Она буквально корчилась на кровати!

«Что тут смешного?» – растерянно подумал Юра, понимая, что сморозил какую-то глупость.

– Но… была?

Полуобнаженное тело забилось в истерике. Девушка закрыла лицо руками.

– Ну конечно, была! – прорвалось сквозь пальцы. – Разве ты не почувствовал?

Юра посмотрел на простыню, но никаких признаков дефлорации не увидел. Проанализировал свои ощущения – в них таковых тоже не оказалось. 3начит, Шурочка смеется над ним?

– Подожди, ты же говорила, что позвонила мама и ничего не было?

Шурочка перестала смеяться. Одернула бесстыдно задранную юбку, села, обхватив колени, посмотрела изучающе-строго, как ее бабушка.

– Один раз позвонила, другой – не звонила… Разве это имеет значение? Ты же не мальчик?

– Н-н-у, да… – вынужден был согласиться Юра. До него дошло, что он идет по неправильному пути. Образ Беатрисы Карловны Дорн укоризненно качал головой, приложив ладони к впалым щекам. Надо было срочно исправляться.

– Нет, я просто так спросил, извини. По глупости…

Взгляд Шурочки смягчился.

– Ну, пойдем к нашим…

Они вернулись к столу. Там ничего не изменилось. Их отсутствия никто не заметил. Интеллектуальный, а на взгляд Юры, совершенно никчемный и бессмысленный спор продолжался.

– И «Метрополь» – говно! И «Континент»! – бушевал растрепанный и красный папа-не папа. Его окончательно развезло. – Оценивалась не литература, а политика! – Петр Петрович стукнул кулаком по столу. – Если я напишу роман и попаду в струю, то могу получить «нобелевку»… Мое последнее эссе привлекло внимание всей литературной Москвы!

– Пять страниц в сборнике тиражом пятьсот штук?! – вскинула брови Елизавета Михайловна. – Всей Москвы?

– Ну и что?! Заинтересованные люди передают экземпляры друг другу, перепечатывают их, отсылают знакомым… Главное – идея, свежесть мысли! Вася Гольштейн сказал, что его бывшая жена звонила из Парижа и восхищалась тем, как я обозначил проблему! Когда я напишу роман, его переведут во всем мире!

Елизавета Михайловна махнула рукой.

– Не надо романа! Напиши маленький рассказ, направь в редакцию, а потом мы прочтем рецензию!

– Нет! Я не хочу размениваться! Я создам нетленку!

– Петя, ты давно обещал починить унитаз, – деликатно говорила Анна Матвеевна. – Бачок уже два года не работает. Сколько можно с ведром ходить…

– Нет-нет, не принижайте Петину духовность, – возражала Ираида.

Юра ушел, не прощаясь: здесь это допускалось. На прощанье Шурочка вручила ему стопку книг и поцеловала взасос.

Глава 8

Будни диггеров

Август 2002 года. Подземелья Москвы

За эти четыре часа Хорек заработал и содрал две мозоли на руках, несколько раз помер и кое-как снова ожил, как какая-то птица, которая возрождалась из пепла.

Они с Лешим по очереди миллион раз вдубасили кувалдой по замуровке, а потом еще миллион раз, а потом еще миллиона полтора – и, мама родная, они просто осатанели от усталости и нехватки воздуха.

На сегодняшний вечер у Хоря намечалась легкая пьянка по случаю Риткиного отъезда в Днепропетровск, и еще утром он раздумывал, приглашать туда Лешего или нет. Ближе к вечеру Хорь решил, что хоть Леший и со странностями, – не компанейский он человек, если честно… только пригласить его все-таки стоит – легенда московских подземелий как-никак. Только когда Хорь огласил это самое приглашение, Леший прореагировал очень вяло. Ни 70-градусная чача из Абхазии, обещанная кем-то из гостей, ни веселые жопастенькие девчонки (тощие и скучные у Хоря не водятся – это знают все) его не взволновали.

– Работаем, – сказал. – А там видно будет.

Поди пойми ты его. Не компанейский человек, одним словом. Мало того, что они честно отработали шахтерскую смену, с них льет в три ручья и дышать скоро будет нечем, – надо ведь просто-напросто и меру знать.

«Воздух! – пел Костя Кинчев. Мне нужен воздух!!» Под «воздухом» тот имел в виду деньги. «Бабки». Капусту. Лавэ. А жадность фраера сгубила, как известно. А Хорю сейчас нужен самый обыкновенный воздух. Не с вершин Швейцарских Альп, а московский, пусть и пропитанный бензиновыми выхлопами, но относительно СВЕЖИЙ воздух…

– Костю Кинчева помнишь?! – крикнул Хорек в спину орудующему кувалдой Лешему. Ему удалось перекричать и грохот ударов, и гулкое, рокочущее под низкими сводами эхо.

– Кинчев?! Который химку нам продал натовскую?! – Леший долбает в прежнем темпе, даже не обернулся.

– Не, Кинчев, который в «Алисе»!

– Алиса?! Какая Алиса?!

Бум! Бум! Бум!

– Ну, группа такая, – объясняет Хорь, и слова тонут в хрусте раскалываемого кирпича. – Музыка! Танцы! Ладно, неважно…

– Не знаю Кинчева.

В общем, вечеринка накрывшись. К этому все шло. А Леший и в ус не дует.

– Слушай, давай передохнем, что ли? – сказал Хорек.

– А?

– Отдохни, мать твою! – орет Хорь. – Пошли домой!

Леший остановился. Обернулся. На лице написано: не понял. Отворачивается и долбает дальше. Вскоре завибрировал будильник на Хоревой «трубе» – десять минут прошло, сейчас его очередь брать в руки кувалду. Хорь плюнул и встал. Колени не хотели разгибаться – во, доработался! – а руки трясутся мелкой дрожью. Хорь представил, как он такой рукой будет вечером гладить жопастеньких, и ему вдруг стало смешно.

– Ты чего? – улыбнулся Леший. – Второе дыхание?

Хорь сразу помрачнел.

– Не. Так просто.

Он сказал себе, что честно отработает эти десять минут, а потом берет Лешего в охапку и они сваливают отсюда. Или пусть Леший долбает один, если ему так хочется. Но на десять минут Хоря не хватило. Замах становился все короче и слабее, и в какой-то момент руки не удержали кувалду – она просто вывалилась на пол, звякнув железом о камень.

– Все. Она меня сделала, сука. Больше не могу.

Хорь обернулся к Лешему. Луч фонаря скользнул по согбенной фигуре, сидящей на куче выбитого кирпича, по чумазому лицу, расчерченному светлыми вертикальными линиями – следами от пота. Лицо зажмурило глаза и отвернулось.

– Иди домой, – сказал Леший. – Я подежурю здесь.

Хорь вдруг вспетушился, сам не понял, почему.

– Какого хрена? – каркнул он севшим от пыли голосом. – Что ты будешь сидеть здесь, как дурак? Пошли вместе!

– Не пойду. Там немного осталось. Кто-нибудь придет, ковырнет чуть, и он уже там. А мы с носом. – Леший включил свой налобный фонарь, посмотрел на содранные в кровь ладони. – Иди, завтра вернешься. Пожрать принесешь чего-нибудь. И воды побольше, чтоб умыться.

Хорь уставился на него и собрался что-то сказать, но ничего не сказал. Потому что Леший был прав. Неизвестно, что за этой стенкой укрыто, – может, очередное крысиное царство-государство, а может, и что-то посущественнее. Кто знает. Потом всю жизнь будешь себя за локти кусать… А торчать здесь Хорю ох как не хочется. Ну не хочет он больше торчать здесь! Ему нужен воздух! Вот Леший – этот может сутками не подниматься к поверхности, как рыба глубоководная, сидит, жабрами шевелит, светит своим фонариком, охрененный подземный монстр. И ничего ему больше не надо… Ну и ладно. И пусть сидит, раз нравится.

23

Химка – водонепроницаемая защитная одежда. (Сленг диггеров.)

«А с третьей стороны, – подумал Хорек. – Ну что Леший? Он что, святой? Посидит в темноте час-другой, ну еще посидит, пока совесть успокоит, а потом встанет, стеночку ровненько доломает и все вынесет, что ценного есть. Припрячет где-нибудь, а наутро что-нибудь соврет… Может такое быть?»

Он даже не успел додумать ответ на свой вопрос, как Леший сказал:

– Без тебя ломать ничего не буду. Иди, не бойся.

– О чем это ты? – бросил Хорь.

У него вдруг зачесалось за ушами, под мышками, под коленями и везде. Ну и сволочь я все-таки, подумал Хорь. Хотя, с четвертой стороны…

– Ладно. Все. Спокойной ночи.

Он уже, можно сказать, пошел, даже комбез свой «закидной» расстегнул, чтобы переодеться, но зачем-то глянул на часы и увидел: половина двенадцатого ночи. Мама родная, полдвенадцатого! Дойдет домой – будет за полночь. Вот б…ская стенка, подумал Хорь. И понял окончательно, что никакой вечеринки не будет, теперь уж точно не будет, закончилась вечеринка, прощайте, девки жопастые, прощай, чача в 70 градусов.

Он взял кувалду, глянул на стенку, сказал ей: «Сука!» – и врезал последний китайский раз. Точно – последний. Точно – китайский. И даже руки не болели и не дрожали. Но под кувалдой вдруг что-то хрустнуло (Хорь испугался, что сгоряча переломил ручку), и тут же пара кирпичей с какой-то задумчивой ленцой вывалилась из стены и – хлоп! – опрокинулась во мрак.

Сезам открылся.

Одной половинкой мозга Хорь все еще продолжал думать о своей драгоценной научно-исследовательской кувалде, о разбитом тяжелой шахтерской работой организме и пропавшей вечеринке, – но уже без ажиотажа, вяло, по инерции. А другая половинка была охвачена пожаром и плавилась, как масло на горячей сковородке.

Сезам открылся! Тайна! Пиастры! Трудно передать, что делается в голове у диггера, когда перед ним открывается в тщательно выложенной кем-то замуровке тайный «ракоход», заветная черная дырка. Ни сдобная Скарлетт Йохансон, ни поджаристая с корочкой Анжелина Джоли, ни знаменитая на всю Волхонку проститутка по кличке «Белая Лошадь» – никто и ничто в этот момент не заставит диггера отвернуться от свежего пролома.

В общем, Хорь ожил.

Он несколькими ловкими ударами расширил отверстие, отшвырнул кувалду и просунул голову внутрь. Света налобника хватало только осветить крохотный пятачок лунного пейзажа из песка, щебня и битого стекла. Остальное – темнота. Но главное не то, что он там увидел. Главное, что там, в проломе, воняло падалью. Натуральной падалью. Даже нюх напрягать не надо, и так все ясно.

Хорь высунулся и сказал:

– Мусорка, Леший. Мусорка. Мокрилово.

Леший отодвинул его в сторону и тоже сунул голову.

– Бомжатник бывший, наверное, – сказал он. – Бывает.

– Что бывает? Почему бывает?! – взорвался вдруг Хорь. – Почему обязательно бомжатник?..

Он выхватил у Лешего из рук кувалду, на которую тот опирался, отобрал ее с таким видом, будто именно Леший и виноват в том, что из черной дыры не тянет сухим пряным запахом нетревоженных гробниц, столетних бумаг и сокровищ, что прет обычная вонища. Он бил по стене снова и снова, пока не открылся проход, в который можно было войти почти не сгибаясь. Потом отшвырнул кувалду в сторону.

– Все, – сказал Хорь, тяжело дыша. – Пустым теперь отсюда не уйду.

Он выплюнул на ладонь давно обесвкусившуюся размочаленную жвачку и прилепил ее вверху пролома, обозначив свою территорию. Пусть и никчемную, заваленную отбросами, пусть. Но свою – законную.

– Вот это по-нашему. Прирожденный диггер. Молоток, – одобрил Леший.

Он нашарил на полу окурок и рядом с белой кляксой «риглиса» нарисовал свой фирменный значок в виде разлапистой елочки. – Вот и застолбились. Ну что, может, и найдем какой-нибудь медный чайник эпохи Цинь?..

Вместо глаз у него были две дыры с рваными краями, кожа на лице обвисла, собралась внизу складками, словно голый череп накрыли мокрой тряпкой. И шея вздулась. Неимоверно вздулась – вот-вот лопнет.

Сердце Лешего простучало раз десять, прежде чем он смог говорить. Он сказал:

– Ты читал «Тома Сойера»?

Хорь сидел рядом на корточках. Когда они закончили осматривать второй подвал, перешли через разбитую кем-то хлипкую, в один кирпич, кладку и оказались здесь, Хорь рассказывал что-то увлекательное о залетных цыганах, о своем детском велике и бабушкином варенье, которое эти самые цыгане уворовали из похожего подвала, только не такого глубокого…

24

Залаз, заглубление, закидка – спуск под землю. (Сленг диггеров.)

И не такого старинного… Леший, подсвечивая себе, внимательно осматривался по сторонам: серые ноздреватые стены из ракушечника, сводчатый кирпичный потолок, лестница с каменными ступенями ведет вверх, но упирается в засыпавшую ее до половины землю… В потолок вделаны проржавевшие кольца, на цепях железные крючья, похоже, на них вешали свиные или говяжьи туши… Наверное, наверху был когда-то трактир или ресторан, а может, мясной магазин… Лет сто пятьдесят назад, а может, и все двести – тогда поверхность земли была на несколько метров ниже, чем сейчас, вот оттого и подвал такой глубокий…

А потом Хорь осекся на полуслове. И не то, чтобы остановился, а как шел, так сразу и присел, будто пулю в живот получил. И Леший увидел то, что увидел Хорь. Первые секунды он не мог осознать, что же это такое, что случилось, – только жуткая морда из темноты и густой поток смердящей вони. Остолбенел. Где он, в каком мире? То ли здесь, под мирной Москвой, среди булькающих труб и привычно воняющих нечистотами каналов… то ли на войне, в превращенном в зиндан погребе на окраине горного аула?.. Эти секунды были самые неприятные, ибо все, что Леший тщательно прятал в себе, не выпускал наружу, заталкивал в прорехи разбухшей памяти и латал, латал без устали, – вся эта дрянь вдруг выперла наружу. На две-три секунды, не больше. Но и этого было достаточно.

Он приподнял респиратор, сплюнул и повторил:

– Марк Твен. «Том Сойер». Читал или нет?

– Читал? Что? Нет… Да, – Хорь все еще сидел и даже жвачку свою перестал жевать. – То есть нет. Не знаю. Иди в жопу, Леший. Какая тебе разница?

– Индеец Джо, – Леший полез зачем-то в сумку, что висела на плече, но забыл, зачем. – Был такой хмырь, тоже вроде как диггер: по пещерам лазил, клад искал. Главный злодей. А когда захотел из пещеры выбраться, оказалось, что выход замуровали…

– Надо было пива еще взять, – сказал Хорь. – Водки. Что-то мне хреново.

Леший вспомнил, зачем он полез в сумку. Он достал большой ручной фонарь и осветил труп.

Леший уже видел трупы в своей жизни. Его взводный, который успел закончить три курса журфака МГУ, называл трупы кадаврами, по-французски. Клоун он был, взводный. Всех чеченцев, живых и мертвых, тоже называл кадаврами. А умер только через десять минут после того, как люди Амира напрочь выпотрошили его тело, казавшееся таким худым и хрупким. Моросил холодный октябрьский дождь, и у взводного было лицо фарфоровой куклы – белое, глянцевое, блестящее.

Ну а этот был похож скорее на призрака из фильма ужасов. Из дешевого фильма, категории «Б». Это не так страшно.

Убитый сидел, привалившись спиной к истлевшей деревянной двери, а в метре над его разбитой головой красовалась медная табличка, надпись на которой безнадежно стерлась.

«Полгода где-то», – определил Леший.

Куртка на синтепоне, толстые брюки, ботинки до щиколотки. Теплая амуниция. Зимой копыта откинул или по ранней весне. Одна нога вытянута, другая присогнута в колене. Позу можно назвать естественной, и даже расслабленной, – Леший видел куда более неестественные позы у живых и совершенно здоровых людей. Вот только голова лежала на левом плече совершенно неестественно. Как посторонний предмет. Кочан капусты, например. Шея сломана напрочь. Будто кто-то подошел и влепил с размаху вот такой увесистой кувалдой, наподобие Хоревой.

– Кто он такой? – выдавил Хорь.

Он отодвинулся от трупа еще дальше, не вставая с корточек, переполз на новый рубеж. Сейчас он сидел и тихо раскачивался, как в ступоре.

– Откуда я знаю? – Леший посветил в лицо убитого, вернее, в то, что от него осталось. – Хомо сапиенс, точнее сказать трудно.

– Бомж, – сказал Хорь.

– Может, и бомж. Не диггер, это ясно. Шмотка гражданская, ни фонаря, ничего. Ну и, если бы диггер пропал, мы бы с тобой в курсах были.

– А если этот… Ну, как его… Арнольд? Шустрый? Которого в девяносто девятом в розыск объявили?

– Арнольда поймали. В Коктебеле.

Хорь качнулся еще несколько раз.

– Ему ж глаза кто-то выел, – тихо произнес он.

– Это не наша забота, – сказал Леший.

Хорь резко встал, выпрямился, ударился головой о выступ стены и выругался.

– Так. Хорошо, – зачастил он. – Не наша забота. Верно. Нас здесь не было. Мы не мы. Мы пили пиво в Битцевском парке. Ездили на блядки. Все. Пошли отсюда. Пошли скорее, Леший!

Он с решительным видом развернулся и, не оглядываясь, потопал в сторону разрушенной кладки и к выходу в первый подвал – туда, откуда они пришли. Сделал несколько шагов и вдруг остановился. Наклонил голову – ниже, еще ниже. Застыл. Потом присел и поднял что-то с пола.

– Иди сюда! – крикнул он.

Леший не сдвинулся с места. Хорь постоял немного и подошел к нему сам, попутно высматривая что-то под ногами.

– Во. Там лежал, – он протянул ладонь, а глаза его бегали, продолжая обшаривать пол.

У Хоря на ладони лежал серебряный «николаевский» рубль. Белый, чистый, нестертый, будто вчера отчеканенный, только с краю две крохотные зарубки – видно, кто-то проверял на подлинность.

– Прямо на полу, – выдохнул Хорь. – Как мусор валялся. Я балдею… Это ж «николашка», тот самый, да? Восемьсот тридцать шестого года? Сотня евриков, как с куста!..

Они прошли с фонарем весь подвал, дошли до разломанной кладки, потом до самого выхода в тоннель. На полу, среди битого стекла и камня, будто высыпавшиеся из дырявого кармана, валялись еще двадцать два рубля царским серебром.

– Мать моя женщина! – едва не рыдал от счастья Хорь, перекладывая монеты из ладони в ладонь. – Вот оно! То самое! Я как чувствовал!..

Потом он повернул голову в сторону убитого.

– Это он, – сказал Хорь. – Он эти деньги где-то здесь нашел. Здесь клад был. Точно говорю. За серебро это его и грохнули.

– Кто грохнул? – не понял Леший.

– Ну как кто… Кто-то грохнул. Пришел, по башке саданул, взял серебро и смылся. Чего ты опять умного из себя строишь, Леший?.. Давай искать, откуда этот наркот серебро выковырял! Ищем! Ищем!

Хорь без всякого трепета подошел к трупу и стал обшаривать его карманы.

– Ему некуда было бы смыться, – сказал Леший.

– То есть? – поднял голову Хорь. – Кому?

– Тому, кто убил. Выхода отсюда нет. Единственный выход был замурован, пока мы его не открыли.

– Ну так, может, потом и замуровали. Смылись и замуровали.

– Они не оставили бы здесь эти деньги.

Хорь ничего не ответил. В карманах убитого он обнаружил истлевшую пачку «Винстона», водительское удостоверение на имя Рафиева Георгия Самуиловича и еще семь серебряных монет.

– Двадцать три и семь, – сказал он. – Сколько будет?

– Сто пятьдесят пять, – сказал Леший.

– Врешь, – сказал Хорь и хрипло рассмеялся.

Они стали осматривать все углы и закоулки. Сметали ногами землю с каменного пола, пальцами проверяли щели между плитами. Светили в углы, но золота и серебра не находили. Рубинов и бриллиантов – тоже. Куски полуистлевшей ветоши, что-то похожее на сплющенную кастрюлю, опять стекло, булыжники какие-то. Наконец, нашли дверь. Не похожую на те, что ставили в советских подвалах, – четыре неструганые доски и две перекладины. Это была понтовая крашеная дверь с фигурной филенкой, хоть в квартиру ее ставь. Шикарно они жили, эти дореволюционные торговцы и рестораторы…

Замка на двери нет, но она не открывается, наверное, перекосило за столько лет. Вставили в щель гвоздодер, навалились, раздался скрип, треск, и лучи фонарей устремились в открывшийся проход.

Небольшая комната, круглый стол, три стула, на полу несколько бутылок. На стенах остатки обоев из очень плотной то ли бумаги, то ли кожи, обои крошатся под пальцами, как… Леший вспомнил про гробницу Тутанхамона: среди всего прочего археологи нашли там букет полевых цветов. Букет, едва к нему притронулись, превратился в пыль. Пыль, пыль. Леший вдруг взбодрился. Среди этой мусорки, бытовой вони он наконец почувствовал запах времени, прекрасный как «Кензо». Он почувствовал: да, я первый, кто коснулся этих обоев за многие десятки лет. Первый, кто перешагнул порог этой каменной гробницы. Я первый, кто…

Нет, не первый, вспомнил вдруг Леший. Труп. Кадавр. Тот мужик тоже ходил здесь. Трогал и нюхал. Зачем он пришел сюда? Что он искал? Клад с царским серебром? Скажем, клад он нашел. А – что было дальше?..

Они обошли комнату по периметру, но ничего не обнаружили. Две пузатые банки толстого стекла, запечатанные воском, внутри бултыхается какая-то мутная дрянь, вот и весь их трофей. Хорь, заподозрив что-то, раскокал обе банки, но без толку, только вони прибавилось. Ни намека на серебро или тайник.

Вновь вышли в просторный подвал.

– Такого не может быть, – сказал покрытый пылью веков Хорь. – Значит, здесь.

Он показал на дверь, к которой был привален труп, словно жуткий молчаливый сторож.

– Предложим ему прогуляться в другой угол. На раз-два-три. Он легкий должен быть…

Хорь вопросительно посмотрел на товарища. Леший молчал.

– Ну а что ты предлагаешь? – психанул Хорь. – Ему это все оставить?! Или кому-то еще? Бомжам усратым?! Фига!..

Он перевел дыхание и добавил:

– Я сказал, Леший, я отсюда пустым не уйду. Хоть как, хоть боком, хоть раком, но я возьму свое. Ты меня знаешь.

– У нас тридцать монет, – сказал Леший. – Это примерно три тысячи…

– Плевать! – перебил его Хорь. – Я хочу туда!

Он ткнул грязным пальцем в сторону двери.

– Там что-то есть. Оно дожидалось нас. Меня. Не его – меня! Я чую, Леший. Чую, ты понимаешь? Да кто мы, в конце концов, – институтки, пидоры какие-нибудь? Или диггеры московские? Он же мертвый, как… как, блин, этот камень!

– Хорошо. Все. Остынь, – сказал Леший. – Поговорили.

Он обошел труп, поддел дверь гвоздодером и с силой рванул ее в сторону. Труп нехотя отвалился от двери и с тихим омерзительным звуком сложился надвое, уронив верхнюю часть туловища на ноги. Проход был свободен.

– Ну как, понравилось? – спросил Леший. Хорь просиял.

– Ну ты профи, Леший. Хирург. Сантехник…

Это был ледник. Или погреб. Нет, погреб – это в деревне, где картошка. В старых московских домах, когда холодильников еще и в помине не было, а всякие буржуйские окорока, рябчиков и ананасы, да и обычные свиные туши надо было как-то сохранять, устраивались ледники – подвалы под подвалами. Зимой их забивали нарезанными на реках брусками льда, засыпали снегом. Благодаря этому продукты могли сохраняться какое-то время даже летом.

Ледник нашел Хорек. Он вперся в новое помещение, как танк, и с треском провалился в квадратное отверстие полтора на полтора метра, прикрытое прогнившими досками. Под досками оказался нижний ярус подвала. Когда-то, наверное, здесь стояла деревянная лестница, но от нее осталась одна труха. Леший так никогда и не понял, как Хорьку удалось слететь вниз, не сломав позвоночник и не проломив череп.

Хорь сидел на полу ледника, подобрав ноги, осторожно ощупывая ушибленный затылок.

– Ну что? – сказал Леший. – Живой?

Хорь с выражением обиды глянул на него снизу. Живой, вроде.

– Ноги-руки?

– Все хоккей, – какое-то время спустя отозвался Хорь.

– Все-таки надо под ноги смотреть. Давай руку, вытащу.

Хорь отмахнулся.

– Сам.

Он, кряхтя, встал, но вылезать наружу не торопился. Расстегнул комбез, помочился в угол. Стянул респиратор на шею, закурил. Лишь после этого Хорь подпрыгнул, зацепился пальцами за каменный край люка и, упираясь коленями и носками сапог в стену, стал подтягиваться наверх.

И тогда Леший услышал посторонний звук. Глухой и невнятный поначалу, как шум дождя за стеклом, только он шел откуда-то снизу, из глубины. И быстро набирал силу.

– Хорь!

Леший успел схватить его за запястье и дернуть на себя, когда шум после стремительного крешендо перешел в грохот и вдруг оборвался где-то прямо под ними. И снова стало тихо.

Леший обнаружил, что лежит на каменном полу, а рядом корчится Хорь.

– Ты мне руку вывернул, гад…

Леший встал, нашел ручной фонарь, включил его и осветил ледник. Дна там больше не было. Стены раздались в стороны, обнажив осколки камней и дикую бурую глину. Под ними зияла темная пропасть, из которой свет фонаря выхватывал неровную стену естественного происхождения, а далеко внизу среди умопомрачительных неземных ландшафтов промытой водой почвы угадывались очертания ровной кирпичной кладки.

Рядом Хорь громко шмыгнул носом.

– Ни хрена себе промоина… Это что ж получается: я поссал без всякой задней мысли, а она…

Хорь вытер нос куском салфетки, поджег ее и бросил вниз, в пролом. Горящая бумага пролетела несколько метров, упала на выступ стены и постепенно догорела там.

– Ага. Газовую магистраль, значит, не повредили, – хмыкнул Хорь.

– Там целый проспект на нижнем уровне открылся, – сказал Леший.

– Где кирпич, видишь?

– Бомбарь, наверное. – Хорь, шипя от боли, вытянул поврежденной рукой сигарету из кармана и закурил. – Или коллектор инженерный…

– Я не знаю, что это такое. Но что-то живое. Интересно…

Хорь зевнул, внимательно посмотрел на него и широко улыбнулся.

– Ты че, Леший? Закинуться хочешь? Вот в это самое? В эту, дери ее прах, гробницу?.. А как же техника безопасности?

– Ты здорово о безопасности думаешь! Был бы газ – мы бы уже в шкварки превратились!

– Ладно, ладно, – примирительно произнес Хорь. – Так чего ты хочешь?

– У меня в сумке двадцать метров шнура, – сказал Леший. – И семь свежих батареек. Если хочешь, оставайся здесь, подстрахуешь меня на всякий поганый случай.

– Пусть тебя в морге страхуют, – отмахнулся Хорь.

25

Бомбер, бомбарь – бомбоубежище. (Сленг диггеров.)

Он встал, отряхнул колени и направился к выходу из сарая, где стояли сумки с инструментом. Там Хорь принялся что-то искать, перебирать, гремя железом.

– Ну тебя в жопу, Леший! – крикнул он оттуда. Минуту спустя вернулся с мотком страховочной веревки и сказал:

– Я тоже лезу с тобой.

– А рука? – спросил Леший.

– А что рука? Рука как рука. Не отсохла еще…

Они закрепили шнур на дверном косяке и оставили на краю ямы запасной налобный фонарь с горящей лампочкой – в случае чего он будет их маяком – нет, больше чем маяком – путеводной звездой на дороге от смерти к жизни…

Первым спустился Леший. Уже на шести метрах он нащупал под ногой опору, но это был хлипкий холм из мокрого песка и мусора. Ниже на два метра шла твердая, как камень, глина. Леший приземлился там. Свистнул Хорю. Через три минуты Хорь уже стоял рядом с ним.

– Смотри, – руководил Леший, освещая фонарем спуск. – Вот глиняный «язык» пошел, пошел… Вниз и влево повернул. Видишь? И дальше, смотри – там кладка наружу проступает. Пунцовый кирпич, старый. Увидел?

– Ну, – сказал Хорь.

– Вот туда и пойдем.

Они оставили веревку висеть, где висит, и спустились по «языку» вниз, где покатый бок промоины упирался в почти вертикальную стену из земли, глины и мусора. Пахло здесь вполне пристойно – обычный запах подземелий. Омывая кирпичную кладку, выступающую из стены, бежал окутанный паром веселый ручей.

– Теплотрассу пробило где-то, – Леший поставил сапог поперек потока, вода тут же обогнула его и побежала дальше. – Течет и течет, день за днем, год за годом. Вот так в один прекрасный день вся Москва когда-нибудь уйдет под землю. Был город – и нет города. Только легенда…

– А под землей их будем ждать мы, диггеры, – хохотнул Хорь.

Кувалду пришлось оставить наверху, с собой они взяли только две кирки с короткими ручками. Старый, размякший под горячей водой кирпич крошился легко, как мыльный камень. За четверть часа они сделали вполне приличный лаз, за которым открылись гирлянды жирных черных кабелей, и, раздвинув кабели, пролезли внутрь.

Внутри было тесно и влажно. От стены до стены – не больше двух метров. Под ногами хлюпала вода, но пол был из ребристой чугунной плитки, как на каком-нибудь химпредприятии. И все стены увешаны кабелями, тянущимися из мрака и уходящими во мрак.

– Лампочка, – сказал Хорь, протягивая руку вверх.

Над самой головой висела обычная лампочка, спрятанная в каркас из металлической сетки. Хорь снял сетку и выкрутил лампочку.

– Главмосэнерго, 1959, серия ШВ, 60 ватт, – прочел он надпись на стеклянной колбе. – Давно же они тут лампочки не меняли. Эй, электрик!..

Он хотел швырнуть лампочку в проход, но Леший забрал ее, внимательно осмотрел под светом налобника, потряс и вкрутил на место. Лампочка вдруг мигнула, нарисовала в темноте розовато-красную дугу, погасла… и – загорелась. Она светила ярко и ровно, а вслед за ней, вырывая из темноты уходящий вдаль коридор, загорелись другие лампочки – одна, вторая, третья, четвертая. Словно невидимый хозяин этого спящего подземелья вдруг очнулся и решил проверить: а ну, кто здесь шумит?

Леший и Хорь стояли друг против друга, жмурясь от режущего глаза света и сыпля междометиями. Потом воровато огляделись. В самом деле – сейчас, при свете двухсот сорока свечей, они здесь были посторонними. Если не сказать больше.

С одной стороны коридор уходил в никуда – там света не было. С другой – упирался в ржавую металлическую дверь.

– Сюда, – Леший показал в сторону двери.

Внутренний замок здесь был, но сердечник то ли проржавел насквозь, то ли вообще отсутствовал. Леший констатировал, что дверь не заперта, – однако и открываться она не желала. То ли петли заржавели, то ли с обратной стороны дверь была закрыта на щеколду или завалена чем-то тяжелым. Леший ударил пару раз киркой, потом сумел-таки поддеть ее и чуть сдвинуть внутрь. Там слышался какой-то гул. В открывшуюся щель Хорь просунул свою кирку и расширил ее еще немного. При этом что-то тяжело заскрежетало.

– Там не пускает что-то, – натужно просипел Хорь, мужественно сражаясь за миллиметры. – Точно хреновина какая-то…

– Подвинем, – сказал Леший. – Сейчас.

Он ушел и вскоре вернулся с обрезком стальной трубы. Чтобы просунуть трубу, пришлось еще немного расширить щель. Помучились с полчасика – расширили в конце концов. Просунули. Навалились вдвоем – раз-два-дружно! – и дверь отозвалась жутким строптивым воем, от которого свело скулы.

С той стороны было чисто, сухо и шумно: работал какой-то мотор. Или несколько моторов. Пространство в двадцать, от силы тридцать квадратных метров. После привычных тоннелей, узких коридоров и «ракоходов» оно показалось пугающе огромным. Бескрайним. Под высоким потолком светила тусклая лампочка.

– Это же вентиляционная камера, «вентиляха»! – крикнул Хорь, разбудив короткое эхо.

Леший приложил палец к губам: тихо. Скрученные в гигантские жгуты трубы, гудящие электромоторы, красные глазки светодиодов вдоль стен – все работает! Все живое! Напротив двери, через которую они вошли сюда, полностью закрывая ее своей громадиной, стоял узел от «вентиляхи» размером с комбайн. Удивительно, как им удалось сдвинуть с места этот кусок железа.

– Про эту дверь все давно забыли, наверное, – предположил Хорь. – И ход забросили… Какой там год стоял на лампе? Пятьдесят девятый? Во, с пятьдесят девятого никто ни ногой…

– Может быть, – отозвался Леший из дальнего угла вентиляционной. – Теперь отсюда ходят…

Он потрогал обитую железом дверь, расположенную в противоположной стене. Дверь была заперта, рядом висел салатово-зеленый щит с множеством кнопок.

– Только эту дуру железную, что мы двигали, ее не в пятьдесят девятом бросили. В пятидесятых вентиляция другая была и трубы такие еще не катали…

– Ну ладно, сейчас опять лекцию на полчаса задвинешь… – проворчал Хорь. – Ты лучше скажи, что это за игрушки елочные здесь моргают? Я ни в одном бомбаре таких не видел. Морг-морг-морг. Дискотека прямо…

Он показал на пластиковые коробки со светодиодами, вывешенные на стенах.

– Датчики какие-то. Не знаю, – сказал Леший, не оборачиваясь. – Датчики движения. Или датчики температуры. Акустические датчики… На противопожарную систему не похоже, там все проще.

Он приподнял стеклянный колпачок над одной из кнопок на щите, постоял в задумчивости и вернул колпачок на место.

– Не знаю, Хорь. Ты там стоишь, вот ты и разберись. Буквы почитай, цифры всякие…

– Здесь ничего не написано. По-английски только. «Меню», «аларм», «резет»… Нет, ты что – серьезно? – дошло вдруг до Хоря, и он застыл в напряженной позе. – Датчики движения? А если здесь и самострелы где-то спрятаны? Ты че, Леший? Найдут потом, как Люсика этого, на свалке…

– Нас бы уже пристрелили в таком разе. Десять раз.

Леший отошел от щита. Остановился, обернулся и еще раз глянул на него в нерешительности.

– Нам не самострелов надо здесь бояться, а людей в погонах. Там кнопка общей тревоги, – он кивнул на щит. – И система экстренной связи. Ты видел такое в бомбарях? Я – нет. Это мы не в бомбарь угодили, Хорь. Это мы куда-то в другое место угодили…

Он вернулся к товарищу, продолжающему изображать каменную статую.

– Точно. На хер бомбарю такая атомная вентиляция? – тихо произнес Хорь, покосившись на мощные сплетения труб с округлыми задницами электродвигателей. – Это ж ураган, а не вентиляция.

– Вот-вот, – сказал Леший. – Такие движки хоть сто, хоть двести бомбарей запросто пропылесосят.

Он заметил пятно жвачки, которую Хорь успел прилепить над входом, содрал ее и приклеил Хорю на лоб.

– Пошли отсюда, – сказал он. – Жопой чувствую, уходить надо. Ты радио слышишь?

– Какое радио? – не понял Хорь.

– Не знаю. Откуда-то «Маяк» шпарит, Твардовского читают. Здесь точно где-то «погоны» сидят, дежурят, чаек попивают… Мы ведь шли на север, верно? Значит, сейчас, по идее, где-то в районе Девичьего Поля… До Садового кольца рукой подать. А там и Лубянка, и Кремль… Ты что, Хорь, в самом деле ничего не слышишь?..

Хорь поднял голову, прислушался.

– Не. Хотя… Елки!.. Нет. Нет… Да! Слышу!

– Не ори.

– Подожди, Леший, а если это то самое, из-за чего овчарка сбрендила, ну, эмгэушников этих… Помнишь? Ну, излучение… Может, они тут волнами какими-то нас поливают? Может, это только кажется, что радио, а на самом деле…

– Пошли, – перебил его Леший и, схватив за рукав, потащил к двери.

Первым в ледник забирался Леший. Он должен был подтянуть на веревке Хоря – его поврежденная рука успела распухнуть, он едва ворочал ею.

Трос был на месте, оставленный на краю ямы налобник продолжал гореть тусклым желтым светом. Леший в несколько энергичных рывков подтянул свое сухощавое тело к краю ямы и свалился на бетон.

Интуиция сработала прежде, чем мозг до чего-то дошел.

Вместо того, чтобы встать на корточки и приподняться, он тут же перекатился еще раз… и услышал, как совсем рядом железо лязгнуло о камень – там, где он находился секунду назад.

«Кувалда», – вспомнил Леший.

Он вскочил, как ванька-встанька, попятился назад, прикрывая руками лицо и голову от следующего удара. Споткнулся, опрокинулся на спину. Следующий удар пришелся по касательной в голень.

Он не помнил боли, не помнил, как снова оказался на ногах. Он взмахнул киркой, еще не видя никого перед собой. Кирка со свистом рассекла пустоту.

Тонкий, будто детский, визг в темноте. И снова лязг железа – но уже слабый, звенящий, расслабленный. Кувалду бросили на пол.

Леший шагнул на звук – и в этот момент в луче налобного фонаря «Джон Лайт» мелькнуло нечто. Лицо. Или морда. Круглые желтые глаза, плоский нос, неровный кривой оскал, то ли густая щетина, то ли не стриженные годами волосы… Приземистая, раскоряченная фигура ростом с семилетнего мальчишку… Всего одно мгновение. По телу Лешего от макушки до пальцев ног прошла волна, словно его облили холодной водой, волосы под налобником шевельнулись.

«Этого не может быть, – подумал он. – Сказки, сказки…»

Существо метнулось к выходу с бесшумным, с невероятным, с насекомым каким-то проворством. Оно двигалось на четвереньках… или, нет, погоди – на шестереньках? восьмереньках?!

Исчезло.

Леший бросился было вслед за ним. Остановился, едва не споткнувшись о тело бомжа у входа, сложенное надвое, как перочинный ножик. Где-то далеко щелкнул об стену камушек.

«Камень, камень…» – вертелось в памяти Лешего.

Камень, брошенный из темноты. Заблудившиеся студенты, скорчившийся от удара лейтенант… А ведь они, возможно, уже встречались, а? Детские ладошки, недетские повадки, приземистая фигура. И сколько же у тебя на самом деле ног, «раскоряка»?..

Леший нашел валяющуюся на полу кувалду и аккуратно поставил ее у стены. Оглянулся через плечо на дверной проем, достал из кармана сигарету и закурил. Из ледника послышался нетерпеливый голос Хоря:

– Леший! Ну ты где там пропал?

До него вдруг дошло, что, явись они сюда минутой-другой позже, и веревка могла бы оказаться обрезанной. По телу снова прошла волна ледяного холода. Он глубоко вдохнул спертый воздух, несколько раз с силой сжал кулаки и напряг плечи, потом полностью расслабился.

Ну да ладно! Не обрезали ведь…

– Леший! Ты чего?!

– Да иду я, иду!

И Леший пошел доставать товарища из ямы.

С постоянными клиентами Кривицкий встречался в задней комнатке антикварного магазина, отделанной венозно-красным шелком и кожей, обставленной старинной резной мебелью.

– Я буду через минуту, – сказал он. – Кофейник включить?

– Давай, – сказал Леший.

Здесь всегда пахло кофе, сладковатым, с привкусом чернослива табаком (Кривицкий курил трубку и убеждал Лешего последовать его примеру: стопроцентная гарантия от рака легких) и той самой пылью веков, которая лучше любого кофе и любого табака.

Леший равнодушно окинул взглядом изнанки обтянутых холстом рамок, стоявших на соседнем диване, уставленный псевдоэтническими статуэтками пузатый буфет. Услышал негромкий звонок кофе-машины, встал и забрал чашку с горячим кофе. Здесь он появлялся после самых удачных своих «закидок», – других поводов встречаться с Кривицким у него не было. Возможно, поэтому комната ему нравилась.

Кривицкий вернулся, когда кофе еще не успел остыть. Он сел, воткнул в рот погасшую трубку и сказал:

– Я слушаю вас, Алексей.

– Сребреник, – сказал Леший. – Николаевский, тридцать шестого года. Чистый, будто вчера отчеканили.

– Очень хорошо.

Леший выложил на шахматный столик монету. Кривицкий взял ее, небрежно покатал в ладони и положил на место.

– Сколько их у тебя?

– Пятнадцать штук, – сказал Леший.

– Сколько хочешь?

– Тысячу семьсот.

– Евро? – Кривицкий нахмурился.

– Доллары.

– Ты знаешь, с монетами я не очень-то…

– Знаю.

Леший допил кофе и поставил чашку рядом с монетой.

– Хорошо. – Кривицкий поднялся и вынул изо рта трубку. – Оставь это у меня. Подходи вечером, после восьми.

Леший тоже встал.

– Кислотой травить будешь? – усмехнулся он.

– А?.. Нет, нет, что ты… – Кривицкий с рассеянным видом взял сребреник, сунул его в карман пиджака и направился к двери. Обернулся к Лешему. – А лучше часиков в десять, а? К десяти я точно обернусь. Тогда и поговорим спокойно…

Оказавшись на улице, Леший какое-то время стоял, сунув руки в карманы и глядя в чистое небо с серебряным солнцем за легким флером полупрозрачных туч. Лучше всего было, конечно, вернуться домой и выспаться, но Леший знал, что не уснет. Он сел в свою видавшую виды «Аскону» и доехал до ближайшей школы, где во дворе была небольшая парковка, пустая по случаю субботы. Он выключил двигатель, расчехлил ноутбук, ввел пароль и вызвал сайт под многообещающим названием «Андеграунд». Однако ожидаемых аллюзий он не оправдывал – никакого политического, культурного или идеологического подполья, ничего запрещенного.

Это была трехмерная карта-схема подземной Москвы с привязкой к ориентирам на поверхности. Синяя жилка под Тверской – магистральный водовод со вполне проходимым кирпичным коридором, красная линия рядом – коллектор «горячки», тоже можно пройти, но жара африканская, зато летом, когда ТЭЦ ставят на профилактику, – нормально.

Запутанные желтые линии под Китай-городом – штреки средневековых каменоломен. Кружок под храмом Василия Блаженного – это глубокий, засыпанный еще в незапамятные времена церковный подвал, где пару лет назад повезло обнаружить икону, за которую в «Антикваре» дали тысячу долларов… Огромный черный прямоугольник – нижний ярус подвалов гостиницы «Россия», вход в который засыпан много лет назад. Вот крохотный квадратик недалеко от метро «Арбатская» – это бетонный бункер, в котором он нашел каску с нестершейся звездой, алюминиевые миски и газету «Правда» от 12 декабря 1941 года. Ну и еще кое-что… Вот коричневая линия вдоль Москва-реки – сточная канализация, любимый проспект для щекочущих нервы прогулок с жаждущими приключений телками. А вот крестик – здесь дремлет «гильотина», отхватившая ногу кому-то из начинающих. Так что безопасных проспектов под землей не бывает. Как, впрочем, и на поверхности – вон сколько пешеходов гибнет на асфальте прямо средь бела дня!

Леший включил режим рисования и добавил в схему последние штрихи: через вскрытую «замуровку» в заброшенный подвал, оттуда спуск на нижний уровень, через кирпичный кабельный коридор в гудящую насосную… Здесь новая линия обрывалась.

Он прищелкнул языком и поставил вопросительный знак. Если линию продолжить, то упрешься в черную толстую вену, выходящую из-под Кремлевской стены и уверенно пересекающую центр. Это спецтуннель. Как бы насосная не относилась к тому же ведомству…

Леший еще немного поразмышлял, потом закрыл файл. Спецтуннели, спецсигналы, спецпулеметы… Он достал мобильный телефон, включил инфракрасный порт, набрал номер и положил рядом с собой на сиденье. Через минуту компьютер перезагрузился, а в углу экрана перемигнулись два маленьких мультяшных монитора, соединенных пуповинкой – он вышел в интернет.

Леший не знал толком, как сформулировать вопрос. Написал в поисковике: лилипут, карлик. Пришла целая куча ссылок, большинство – порносайты и сайты интимных услуг, выдержки из энциклопедий и несколько ссылок на медицинские ресурсы. Леший открыл один из них. Некоторое время он пытался проникнуть в тайны гипофиза, соматотропного гормона и загадочного 204-го положения аминокислоты аланина. Потом решил, что с него достаточно, и перешел к более популярным статьям энциклопедий.

За четверть часа он узнал, что карлики и лилипуты совсем не одно и то же. У карликов уродство очевидно: короткие конечности, торс взрослого человека, грубые черты взрослого лица, поэтому их называют гномами. Другое дело – похожие на китайские фарфоровые фигурки лилипуты – «куклы»: они пропорционально сложены, миниатюрны и миловидны, только рост у мужчин 130 сантиметров, а у женщин – 120.

Леший попытался от теории перейти к практике и найти способ познакомиться с кем-нибудь из маленьких человечков. Но все реальные способы знакомств – с адресами и телефонами – обнаруживались только в разделе интимных услуг на сайте «Тащусь от карликов». С каменным лицом он листал прайсы подпольных борделей, снабженные фотографиями похотливых, злобных, грустных, веселых, доверчивых, крепко обкуренных и прочих уродцев с нарушениями гормона роста. На всякий случай выписал несколько телефонов.

Леший выкурил сигарету и набрал в поисковике "подземный гном". Ничего интересного не пришло – только романы ужасов, сказки да эротические рассказы какого-то сумасшедшего карагандинского графомана.

Он сделал еще несколько попыток. Должно же быть место на земле или в сети, где карлики собираются вместе, общаются, делятся новостями, шутят… в общем, чувствуют себя полноценными людьми. Должно быть.

Но Леший его так и не нашел. Он закрыл ноутбук и набрал на телефоне один из выписанных номеров.

– Здравствуйте, – сказал он в трубку – Мне нужен лилипут.

– Мальчик, девочка, транс? – поинтересовались в трубке. – Брюн, блонд?..

Леший выслушал длинный список всевозможных опций и вариаций, подумал и сказал:

– Мальчик. Остальное не имеет значения.

– Восемьсот евро в час, – безразлично произнес голос. Он мог в равной степени принадлежать как мужчине, так и женщине. Или транссексуалу.

«Ни фига себе! – У диггера даже дыхание сперло. – Это сколько же надо „залазов" сделать, пока так повезет! А этот… карлик… за один час огребает… Его под землю ни за какие деньги не загонишь!»

– А если девочка?

– Семьсот евро в час…

– А почему так дорого? – огорченно спросил Леший.

– Экзотика, – по-прежнему безразлично пояснил бесполый голос – Обычную телку можно за пятьдесят-сто баков заказать. Но не у нас. У нас специализированные услуги.

– Обычную не надо. Давайте лилипуточку!

– Говорите адрес.

Рядом с парковкой стоял серый панельный дом с темными швами. Леший вслух прочел адрес, криво написанный черной краской.

– Через час привезут двоих, на выбор. Сами понимаете – выбор ограниченный.

– Естес-с-твенно, – тоном бывалого развратника ответил Леший.

– Деньги вперед! – Голос диспетчера приобрел некоторую заинтересованность. – И еще: задержка на десять минут оплачивается как полный час. Фотографирование, съемка на видео запрещены. С девочкой обходиться вежливо. Иначе могут быть проблемы.

– Какие проблемы? – не удержался Леший. Он терпеть не мог угроз.

– Разные. Штраф, конфискация видеоаппаратуры, вплоть до… физического воздействия. Но это, конечно, в крайних случаях.

– Ясно.

Через час и десять минут к обшарпанной пятиэтажке подкатил черный лимузин. Не новый, но вполне приличный. Из передней двери вышел гориллоподобный субъект, презрительно осмотрел фасад и скрылся в подъезде. Вскоре он в ярости выскочил обратно и, громко ругаясь, сел в машину. Лимузин тронулся и быстро набрал скорость. В пятидесяти метрах за ним держалась потрепанная «Аскона».

На Цветном бульваре сделали первую остановку, и горилла завел в подъезд элитного дома крошечного человечка с кудрявой пушкинской шевелюрой. Когда он высаживался, маленькие ноги в лаковых штиблетах не доставали до земли, пришлось прыгать, как спрыгивают с высокой подножки бесшабашные водилы огромных БелАЗов и КрАЗов. Во взрослом, тщательно подогнанном костюме, он напоминал мальчика из богатой семьи, которого заботливый телохранитель ведет к учителю музыки.

Потом лимузин приехал в Китай-город, затормозил напротив кривого узкого переулка и выпустил двух куколок – блондинку и брюнетку. Одна была в обтягивающем брючном костюме, другая в мини-юбке и полупрозрачной блузке. Обе в туфлях на высокой «шпильке». Они тоже с трудом выбрались наружу, причем охранник не сделал попытки им помочь. Только опустил стекло, выщелкнул описавший крутую дугу окурок и сплюнул.

Лимузин уехал, «куклы» зашли в переулок. Сзади они выглядели как маленькие девочки, надевшие взрослую одежду. Только походка выдавала возраст – это были обычные женщины, уменьшенные в несколько раз.

И каблучки легче стучали по мостовой. Леший бросился следом.

– Девушки! Можно вас на минуточку?

– Я пять лет «каучук» работала… Потом ассистенткой у фокусника… А Эльза верховым акробатом сальто крутила под куполом. Жили в общаге: в комнате четыре кровати, на каждой по две девчонки, ввосьмером в комнате, думаешь, легко? Да еще все на нас смотреть ходили, как на зверей в зоопарке! Давай еще по «Маргарите»!

Эльза была молчаливой брюнеткой, а Инга – разговорчивой блондинкой. Они сидели на мягком красном диване в баре «У дяди Вити» и болтали не достающими до пола ногами. Здесь девушек хорошо знали: бармен приветливо поздоровался и сразу, без заказа, принялся мешать коктейли, потом без напоминаний подал пирожные-суфле и зеленый чай. Леший устроился на стуле напротив, он ничего не ел и не пил. Обстановка была непривычной, особенно странная компания: яркие крохотные женщины с кукольными лицами, дергаными движениями и тонкими голосами. Они мало ели – даже не ели, а клевали, как птички, пирожные перед ними казались тортами. Спиртное на них подействовало быстро, после второй рюмки и Эльза и Инга были пьяны. Они раскраснелись, развалились на мягком диване, как дома, закурили.

– На улице к нам обычно не клеятся, ты первый! – хищно улыбнулась Инга. – И вообще ты какой-то странный…

– Чего странного-то? – немного обиделся Леший. – Нормальный. Просто меня интересует…

– Знаю, что тебя интересует, – перебила Инга и выпустила дым ему в лицо. – Как у нас там все устроено, да? Как у всех женщин. Только поменьше, конечно. Но ничего, немного кремом смазать – и все пройдет нормально… Если у тебя, конечно, хватит денег. Но по виду не скажешь…

– Говорю, я не по этому делу!

– А по какому? Ладно, все равно. Это хорошо, что ты подвернулся, хоть выпьем, поболтаем, может, настроение улучшится…

– Ты прикинь, какой облом, – внезапно разговорилась Эльза. – Мы сидим дома – накрашенные, при параде, в полной готовности. Тут звонит Юнг, говорит – вызов поступил… Толян с Серым нас забирают, везут, привозят, а вызов ложный! Нет, ты прикинь! Какой-то козел приколоться решил! Правда, пацанов не зря гоняли – Пушистика отвезли… Но нас-то зачем выдернули? Да и машина какой круг сделала, сколько бензина сожгли! Толян так матерился, так матерился, если бы этот козел ему попался – убил бы!

Леший провел грубой ладонью по лицу, заскрипела щетина.

– За что тут убивать? Может, человек денег не собрал. Небось дорого…

– Дорого?!

Инга резко вытянула ногу над столиком, будто хотела ударить его в лицо. Но крошечная ступня в нарядной кожаной туфельке остановилась в десяти сантиметрах от его подбородка.

«Хорошая растяжка, – подумал Леший. – И мышцы крепкие…»

– Знаешь, сколько стоит пошить такие туфли? Или платье, брюки, трусики и все остальное?! Уйму «бабок»! А ты говоришь – «дорого»!

Шов на туфельке был неровный. Вблизи видно, что это кустарная работа.

– И потом, думаешь, деньги нам легко даются? Когда такой бугай, как ты, залазит на девочку весом восемнадцать килограммов и начинает всовывать в нее свою корягу!

– А когда нас в чемоданах носят? – агрессивно вмешалась Эльза. – Там и задохнуться можно…

– Зачем в чемоданах? – угрюмо спросил Леший. Все эти разговоры начинали его утомлять. Но деваться некуда.

– Да затем, чтоб никто не видел! – пояснила Эльза таким тоном, каким говорят с полным идиотом. Неуверенным движением она придвинула бокал с остатками розовой жидкости. – Вот раз был такой случай – боксеры готовятся к соревнованиям, у них строгий режим – на тренировку, оттуда в гостиницу, оттуда опять на тренировку, короче, ни шагу в сторону под страхом расстрела! А у одного как раз день рождения! Вот друзья и купили ему меня в подарок…

Она вытянула накрашенные лиловым губы, обхватила ими красную трубочку и высосала последний глоток коктейля. В соломинке забулькало.

– Засунули в чемодан, забашляли носильщика, а тот не в курсах – что внутри, навалил на тележку целую гору барахла и стал по номерам развозить… Там хоть и были дырки наверчены, но я все равно чуть не кончилась…

– Чуть не кончила? – визгливо засмеялась Инга.

– Дура, тебе смешно! – обиделась Эльза.

– А чего, у меня такого не было? – Инга примирительно обняла подругу. Черные и белые волосы перепутались. – Забыла, как меня в сумке на второй этаж поднимали, чтобы в окно втащить? А привязали плохо, и я с высоты пи…лась на землю! Чуть все кости не переломала!

– А зачем на веревке и в окно? Что, по лестнице нельзя поднять?

– Да затем, что это тюрьма была! Въезжаешь, тюрьма! – Инга раздосадованно махнула рукой. – Ничего ты не понимаешь!

Подруги переглянулись и визгливо, с надрывом захохотали.

– Ничего этот большой не понимает! Совсем ничего, ха-ха-ха…

– Точняк… У них же мозги другие… Ха-ха-ха…

– А кто такой Пушистик? – спросил Леший, переходя к главному, из-за чего вся эта комедия и была затеяна.

– Есть у нас такой… По тому же делу, что мы…

– Я у вас вот что хотел спросить… Мне нужен помощник. Лилипут…

– Не говори так! – тоненько рявкнула Эльза. – Ты что, хам с бугра?!

Она была в ярости. Инга тоже. На щеках обеих горели красные пятна, глаза зло блестели. Леший не мог понять, в чем дело.

– Это обидный ярлык! Так дразнят зверей в зоопарке! Мы просто маленькие! Маленькие люди!

Леший смутился.

– Да я не думал обижать… Мне нужен помощник. Такой, как вы, – маленький, но взрослый. Понимаете?

Над стойкой бара мигали красные, зеленые и оранжевые лампочки, мощные динамики сдержанно били по ушам тяжелыми басами. Настроение у лилипуток менялось быстро. Они сразу успокоились и теперь дергались в такт музыке, будто загипнотизированные.

– А что тут непонятного? – сказала Инга. – Хочешь просунуть его в форточку. Чтобы он открыл тебе дверь изнутри. Так?

– Нет. Не так.

Инга засмеялась. Эльза тоже. Смех их напоминал щебетание птиц.

– Значит, он должен будет спрятаться где-нибудь под кроватью, в шкафу, на заднем сиденье машины и по твоей команде…

– Я строитель, а не вор. Просто в новом доме сгорел мотор вентиляции, надо добраться к нему по квадратной трубе вот такого размера, – он показал руками. – И отвинтить четыре гайки. Иначе надо все разбирать, а это целое дело.

Инга и Эльза переглянулись.

– Рассказывай сказки, – сказала Инга. – Еще никогда «маленькому» не предлагали отвинчивать моторы. Фокусы показывать, трахаться, воровать – это пожалуйста… Ладно, не наше дело. Сколько платишь?

– Договоримся.

– А мы тут при чем?

– Познакомьте с кем-нибудь из ваших. Хоть с этим Пушистиком.

Девушки расхохотались еще сильнее. Это было похоже на истерику.

– Представляешь, как Пушистик в трубу лезет? – визжала Инга, катаясь по дивану.

– А как гайки крутит? – вторила ей Эльза. – А какую он рожу скорчит, когда услышит такое заманчивое предложение?!

Инга, наконец, успокоилась.

– Да Пушистик спит до двенадцати, потом купается два часа, потом ди-ви-ди смотрит и объедается конфетами! Меньше чем за двести евро он даже из дома не выйдет!

– Тогда он мне не подходит, – спокойно сказал Леший. – Найдите другого, попроще и посмелей… Я не знаю, где искать таких людей. Но вы-то знаете?

– К сожалению, – кивнула Инга. – Мы только друг друга и знаем!

– Тогда в чем проблема?

– Ни в чем…

Инга задумалась.

– Может, Бруно? – сказала Эльза.

– Точно! – Инга даже подпрыгнула на месте. – Помнишь, как он большого бандита разбитой бутылкой уделал?

– Что за Бруно? – заинтересовался Леший.

– Воздушный акробат, – пояснила Инга. – Им стреляют из пушки, и он летит десять метров в сетку. Рискует жизнью за пятнадцать тысяч в месяц…

– Долларов?

Инга презрительно скривилась:

– Каких долларов! Рублей!

Лампы над баром мигнули и стали наливаться тлеющим розовым светом. Бармен смотрел на странную компанию и улыбался.

Леший расплатился. Полторы тысячи рублей – офигенные деньги за несколько бокалов коктейля, пирожные и чай. Но все равно это не семьсот евро. Можно считать, что он здорово сэкономил!

От «дяди Вити» Леший поехал в «Козерог». Здесь было попроще, зато привычней и цены гораздо демократичнее. Здесь частенько собираются московские диггеры, поэтому Лешего знали хорошо, его фото (новенькая химка, вязаная шапочка, крутой налобник, глаза прикрыты налепленным поверх фото черным скотчем – конспирация, фу-ты ну-ты…) висит в дубовой рамке на так называемой «Доске Почета» рядом с барной стойкой. Он ел сосиски с пюре и жалел, что нельзя хорошо выпить, – он не употреблял за рулем.

В десять вечера Леший поднял руку, требуя расчет. Официант кивнул и без промедления направился к нему. Леший расплатился и вышел на улицу. Сегодняшнее погружение в порносайты оставило привкус, отбить который безалкогольное пиво было не в состоянии. Стакан «Русского Размера» наверняка решил бы проблему. Леший пожалел, что приехал сюда на машине. Но у него была запланирована еще одна встреча, где он должен появиться трезвый, как стекло.

Он прошел на стоянку и сел в машину. В салоне ему почудился какой-то посторонний запах – то ли курева, то ли чужого пота, Леший так и не понял. И никаких выводов сделать не успел. Правую руку, в которой он держал ключ, схватили и дернули назад, выламывая из плечевого сустава. Леший подался вперед, едва не въехав лицом в баранку, но его успели поймать за волосы.

– Закрой пасть, – послышался совсем рядом тихий голос – Слово – убью.

Лешего прижали к спинке сиденья, примотали скотчем за шею к подголовнику. Обе руки завели назад, запястья тоже стянули скотчем. Волосы не отпускали. В шею уперлось что-то металлическое. Чьи-то руки обшарили карманы Лешего. Посыпалась мелочь.

– Разговор будет короткий, – отрывисто произнес голос – Монеты, «николашки». Ты взял их в подвале на Малой Пироговской. Где они?

Волосы потянули вниз и назад. Скальп Лешего затрещал по швам.

– У Кривицкого, – просипел он.

– Врешь. У Кривицкого один «николашка», больше нету. Где остальные?

– Спрятал.

Металл, упирающийся в шею, натянул до предела кожу.

– Монеты не ваши, – сказал голос. И повторил: – Не ваши. Я понятно говорю? Монеты вернуть. К Кривицкому не ходить. На Пироговскую не ходить, кривулины свои на потолках не рисовать. Не послушаешься – будет плохо.

Шевеление сзади, неразборчивый шепот – спорят о чем-то. Потом тишина.

– Завтра, – зазвучал опять голос – Здесь. В это же время. Оставишь монеты в машине и вернешься в «Козерог». И будешь сидеть тихо до половины одиннадцатого. Если не сделаешь, как говорю, проживешь очень короткую жизнь. Все. Разговор окончен. Запомни…

Что именно следовало запомнить, Леший не узнал. Его ударили чем-то тяжелым в висок. Вселенная вдруг закрутилась в бешеную спираль и с гулом вобралась в крохотную светлую точку. Потом точка исчезла.

Глава 9

Асы шпионажа

5 сентября 2002 года. Дайтона-Бич, штат Флорида

– Нет, так, наверное, не получится…

– Получится… Только надо держать меня за пятку…

– Давай попробуем, подними ножку… У тебя нежные, гладкие пяточки… Я люблю тебя…

Спальня находилась в наименее пострадавшей части дома, но то, что делали Билл и Оксана, кровати не требовало и могло происходить где угодно. Мачо обхватил гладкое изящное тело супруги мускулистыми волосатыми руками и, подсев, пытался исполнить то, что в Камасутре обозначалось как позиция номер шесть: «Прямая луна», – то есть соитие стоя в положении лицом к лицу. Разновидность этой позиции: «Обратная луна» – лицом к затылку, считается более сложной, однако в конкретной ситуации и для конкретных партнеров дело обстояло ровно наоборот.

– Ну что?..

– Нет… А точно получалось?..

– Точно…

– А с кем?

– Какая разница… Раз нет, давай сзади…

Оксана привычно повернулась, растопыренные ладони уперлись в стену, тонкие пальцы напряженно дрожали. На этот раз все шло как по маслу.

– Давай, давай, еще! – подбадривала она партнера.

Мачо двигался со скоростью подавателя патронов в крупнокалиберном пулемете при темпе стрельбы четыреста выстрелов в минуту, Оксана не уступала ему, работая в противофазе. Тонкая межкомнатная перегородка заметно прогибалась и жалобно поскрипывала.

– Еще! Сильней! Давай! Ох…

Девушка на миг замерла, напряженное тело расслабилось, но Мачо требовательно сжал голые бедра, и она вновь принялась за работу, хотя сейчас старалась не для себя, а для партнера. И эти старания увенчались успехом. Билл издал короткое рычание, снизил темп подачи патронов, а потом и вовсе прекратил огонь. Оба обессиленно повалились на низкую кровать.

– У меня будут синяки от твоих пальцев, – озабоченно сказала Оксана, рассматривая красные полоски на бедрах. – Они как из железа…

– Да, я легко могу задушить человека, – похвалился Мачо, хотя никогда не был замечен в грехе хвастовства. – А ты такая мягкая, такая нежная…

– Давай поедем в центр, – неожиданно попросила Оксана. – Посидим в каком-нибудь баре или зайдем в ночной клуб в «Хилтоне»…

– Зачем? Разве сегодня праздник?

– Ну почему обязательно праздник! Просто мне надоедает однообразие. Такая пресная жизнь не для красивой девушки! Я ведь красивая?

– Конечно! Но у нас не принято развлекаться посередине рабочей недели. В ночной клуб ходят только те, кто приехал отдыхать. А я должен утром идти в магазин. И тебе надо бы продать хоть один дом или бензозаправку… Сейчас много недвижимости продается…

– Только покупателей нет! – тщетно скрывая раздражение, ответила Оксана. Сколько раз она заводила разговоры о развлечениях, столько раз получала однотипные ответы, сводящиеся к тому, что надо работать. – И вообще, зачем мне надо что-то продать?

– Как зачем? – Билл искренне удивился, – Чтобы все видели, что ты усердно работаешь, как хорошая американка…

– У меня еще нет паспорта!

– Перед тем, как допустить тебя к сдаче экзамена на гражданство, чиновники обязательно опросят соседей. Очень важно, чтобы все подтвердили твою благонадежность и трудолюбие!

Оксана резко села, обхватив тонкими руками округлые колени.

– Послушай, Билл, может, нам лучше заняться ремонтом собственного дома? Веранда разрушена, кухней пользоваться нельзя, потолок гостиной протекает! По-моему, это и есть действительно неотложное дело!

– Мне нравится твоя хозяйственность! – Мачо погладил ее ступни и сел рядом. – Но я не могу найти подходящих рабочих! Одни узкоглазые или латиносы!

– Какая разница? У всех работают латиносы!

Билл молчал. Он знал, что жене не понравится его отъезд в Россию, и оттягивал момент, когда придется сказать об этом. Тем более, что вообще не имел права раскрывать адрес командировки. Он должен сообщить, что уезжает в Техас договариваться о поставках оружия для магазина. И только.

– Дело в том, – начал он, но Оксана перебила:

– И у нас они работали, причем вполне нормально. Не понимаю, почему ты их прогнал!

– Почему, почему, – мрачно повторил Билл. – Я видел, как они на тебя смотрели! А потом этот наглец затащил тебя в кладовку…

– Ну перестань, не будь таким ревнивцем! – Оксана обняла мужа за могучие плечи. – Это я повела его показать, где что лежит… И потом, он же совсем ребенок!

Билл вздохнул, как показалось Оксане, с облегчением.

– Скажи честно: он к тебе не приставал?

Все мужики одинаковы – и русские, и американские. Они хотят обманываться и радуются, когда их обманывают.

Она улыбнулась.

– Ну подумай сам: что можно сделать за пять минут?

Оксана отвернулась. Ей было стыдно, и она боялась, что покраснеет. Латинос действительно был совсем молодой, и наедине они пробыли минут семь-десять – это конечно, правда. Но не вся. Потому что, как только они вошли в кладовку, этот чертов смуглый малыш прижал ее к стене, стал на колени, сунул голову под короткую юбку, отодвинул перепонку трусиков и своим горячим шершавым языком облизал ей все, что только можно и чего нельзя, даже сумел вставить язык туда, куда никто не вставляет…

– Действительно глупо, я понимаю, – радостно сказал Мачо. – Что ж, можно нанять и латиносов. Ведь с тобой все их штучки не пройдут… Только…

– Конечно не пройдут, милый! Только что?

– Я должен уехать…

– Как уехать?!

– По работе. Так надо. Я заработаю много денег, мы сможем купить новый дом, я открою магазин в центральном районе, и торговля пойдет куда лучше…

– Как уехать?! Ты что, оставишь меня одну?! В незнакомой стране?! Где я никого не знаю?! – На глаза Оксаны навернулись слезы. – Нет, я поеду с тобой! Куда ты едешь?

– В Техас. Надо договориться о поставках оружия…

– Вот и хорошо, поедем вместе! Я никогда не была в Техасе. Буду фотографироваться верхом на лошади в ковбойской шляпе и сапожках, а вечером мы сможем поужинать в каком-нибудь ресторанчике… И тебе будет веселей…

Оксана вытерла слезы и настороженно смотрела на мужа.

– Почему ты молчишь?

– Это невозможно, – Билл покачал головой.

– Что значит «невозможно»? Ты по работе едешь в Техас, я еду с тобой. Почему это невозможно?!

– Да потому! – Билл раздраженно повысил голос и вскочил.

Голый, атлетически сложенный и покрытый волосами, он составлял разительный контраст с тоненькой Оксаной, на гладком теле которой, благодаря регулярной эпиляции, не было ни одной волосинки. На столь возбуждающем контрасте создатели порнофильмов могли хорошо заработать, если бы сумели поставить видеокамеру в супружеской спальне Джефферсонов. И остаться после этого в живых.

– Ты не хочешь понять, что работа есть работа! – Мачо бегал по комнате взад-вперед. – У нас не принято совмещать работу с развлечениями!

Оксана кивнула.

– Ну хорошо. Тогда не будем развлекаться. Ты работай, а я буду ждать в гостинице. Если надо – помогу чем смогу…

Билл Джефферсон остановился, развернулся к супруге и хотел сказать что-то резкое. Но рассерженный взгляд уперся в неплотно сомкнутые колени, скользнул по расставленным икрам, проник между ними, рассмотрел розовые лепестки, выглядывающие из ровной и гладкой щелки… Суровое выражение лица смягчилось, и он уже по-другому осмотрел свою женщину. Потом подошел вплотную, опустился на колени, при этом его лицо оказалось на одном уровне с лицом Оксаны.

Примерно так выглядел Кинг-Конг рядом с очаровавшей его блондинкой. Но Кинг-Конг не умел говорить и потому не мог выбалтывать государственные секреты. А тертый, видавший виды, попадавший в серьезные передряги и прекрасно знающий о тлетворном воздействии «медовых ловушек» агент ЦРУ Мачо, оказывается, был на это способен.

– Я еду не в Техас, а в Россию, – прошептал он, приблизившись вплотную к лицу Оксаны. – По заданию моей бывшей Фирмы. Выполнять очередное задание. За него хорошо заплатят…

– Ты к ним вернулся?! – Глаза Оксаны округлились от ужаса. – Мы же еле унесли оттуда ноги! Неужели тебе не хватило того твоего задания, этого долбаного «Скорпиона»?

– Не бойся, девочка, – Мачо погладил ее по голове, привлек к себе и поцеловал в губы. – Теперь вместо страшного «Скорпиона» у меня будет «Рок-н-ролл»! Это гораздо веселей…

Она капризно отстранилась.

– Почему «Рок-н-ролл»? Вряд ли твоя фирма связана с танцами…

Билл усмехнулся.

– Это точно. Просто наш Президент сказал красивую фразу о рок-н-ролле в душе, а все газетчики о ней раструбили. Очевидно, наше начальство старается соответствовать.

– Все как у нас! – пробурчала Оксана. – Очковтирательство и показуха!

– Только, сама понимаешь, дарлинг, забудь что я рассказал, – запоздало предупредил Мачо, все настойчивее целуя Оксану в губы. – Иначе тебя засунут в мешок и бросят к крокодилам… У-у-у-у!

Очевидно изображая крокодила, Мачо набросился на жену, подмял под себя, имитируя укусы, впился крепкими зубами в плечо, шею, грудь…

– Ой, перестань, больно! – Оксана пыталась сопротивляться, но безуспешно. Крокодил взял верх.

– Имей в виду, я поеду с тобой в Россию, – успела прошептать она.

– Конечно, а как же, – не стал спорить Мачо. В такие минуты любые споры бессмысленны и только отвлекают от главного дела.

– Гражданин Рогожкин, вы допрашиваетесь в качестве подозреваемого в государственной измене в форме шпионажа. Предлагаю вам добровольно рассказать о том, как и кто завербовал вас в 1972 году, какие действия вы предприняли после этого во исполнение полученного задания. С кем и какими способами поддерживали связь, какой ущерб причинили своей Родине…

Вопросы задавал старший следователь по особо важным делам подполковник Званцев. Устрашающие формально-казенные речевые обороты были для него привычными и легко выскакивали из маленького, будто сжатого рта, замораживая воздух в радиусе трех метров вокруг. Сидящий у двери Евсеев даже поежился. Не дай бог услышать такие слова в свой адрес… А Рогожкин и вовсе впал в ступор и, похоже, в очередной раз потерял дар речи.

– Чистосердечное раскаяние и полное признание своей вины, плюс оказание помощи следствию могут существенно облегчить вашу участь…

Званцеву около сорока пяти. Педантичный – всегда в выглаженном костюме, чистой сорочке и отглаженном галстуке, он всю жизнь вел дела о шпионаже. И хотя их было не так много, но каждое расследовалось тщательно, подробно, не оставляя надежды на оправдательный приговор. Впрочем, в былые годы по «шпионским» делам оправдательных приговоров не выносили, даже представить себе такое было невозможно. Пятнадцать лет – вот самая мягкая мера наказания. А в основном изменников расстреливали. Званцев отправил на тот свет пятерых. Потому лицо у него имело сурово-скорбное выражение, а рот напоминал куриную гузку. Но дело свое он знал. Когда ознакомился с евсеевской разработкой, только хмыкнул: «На чем мне прикажете обвинение строить? На именах? А если судью тоже Колей зовут, а среди присяжных Варвара обнаружится?»

Тут-то Юра и выложил свой новый козырь – заключение фонографической экпертизы.

«Сравнительным исследованием установлено, что звуко-частотные и модуляционные характеристики голоса неизвестного курсанта, записанного на представленной микрокассете, и аналогичные показатели голоса Рогожкина А.М. совпадают с вероятностью 85-90%…»

Следователь похмыкал, задумался, куриная гузка сжалась еще больше.

– Это другое дело. Конечно, лучше бы стопроцентная вероятность, но так никогда не бывает… Ладно, попробуем! Может, расколется, может, техника или химия поможет…

Сейчас Званцев никаких сомнений не испытывал или умело не проявлял. Вел он допрос уверенно и целеустремленно – сидящий напротив шпион не имел никаких шансов ускользнуть от возмездия.

– Итак, предлагаю дать показания по существу заданных вопросов! – сурово сказал он и вперил в подследственного тяжелый взгляд глубоко посаженных глаз. Будто гипнотизировал.

Лицо Рогожкина залила мертвенная бледность.

– Какая измена… Какой шпионаж… Это ошибка, ребята… У меня выслуга – тридцать календарных лет, со льготными все сорок… Кто-то что-то напутал… Или оклеветали…

Голос у него был хриплый, прерывистый и заметно дрожащий. В холодных глазах следователя он уже прочел свою судьбу. А она была печальной, потому что в новенькой корочке уголовного дела лежало постановление об аресте, в коридоре ожидали сотрудники внутреннего следственного изолятора, готовые отвести арестованного в камеру, заметно уступающую по комфортабельности даже скромному номеру ведомственной гостиницы.

– Кто-то меня подставляет, вы проверьте все хорошенько…

Следователь нагнулся, поставил на стол кейс-сейф и извлек главное вещественное доказательство, которое вкупе с заключением экспертизы даже в нынешние гуманные времена обеспечивало Рогожкину до двадцати лет лишения свободы.

– И это специально изготовили и подкинули?

Стеклянный ячеистый шар испускал жесткие волны самого настоящего, а вовсе не выдуманного шпионажа. Оспорить его было трудно, если не сказать – невозможно.

– Вы проверьте, проверьте, – убито повторял Рогожкин.

– Очень тщательно проверим, очень, – заверил следователь. – И полиграф применим, если он выявит ложь – уколем пентонал натрия, вот тогда-то ты нам все и выложишь! Так что, Рогожкин, лучше не валяй Ваньку, а выкладывай всю правду! От кого получил этот сканер, как устанавливал, кто помогал. Давай по-хорошему.

Эти уничижительные обороты, это непривычное обращение: не товарищ полковник, не начальник штаба, не Александр Михайлович, а по голой, лишенной уважительных приставок фамилии показали подследственному всю глубину открывшейся перед ним пропасти.

Юра Евсеев второй раз шел к Шурочке в гости. Он находился в прекрасном расположении духа. Правда, Рогожкин уже неделю не кололся, но теперь это головная боль следователя. Пусть применяет умелые тактические приемы, проводит допрос на полиграфе, добивается санкции на инъекцию скополамина, короче, доводит дело до суда. А розыскная работа капитана Евсеева признана успешной, он щедро поощрен и теперь идет свататься. Собственно, это уже формальность, ибо предварительное согласие Шурочки получено.

Правда, разговор носил шутливо-гипотетический характер:

– А если бы я сделал тебе предложение?

– Скорей всего, я бы его приняла! – Глаза Шурочки заблестели.

Юра выпятил грудь.

– А если бы я оказался не архивной крысой, а…

Пальцы девушки вцепились в его рукав.

– А кем?! Продолжай! Юра, я умираю от любопытства! Ты шутишь? – Она заинтригованно заглядывала ему в глаза и тормошила, тормошила…

– Ну, скажем, государственным служащим, выполняющим ответственную и важную работу…

– Ну, говори, говори! Я от тебя не отстану! Или ты меня проверяешь? Ты все выдумал, шутишь, да?

– Конечно. Думаю, клюнешь ли ты на чины и звания? – Юра лукаво улыбался. Он наслаждался ощущением предстоящего торжества, когда, сбросив жалкие лохмотья архивариуса, предстанет в золоченых доспехах капитана могущественной спецслужбы.

– Надо же проверить невесту…

Шурочка слегка обиделась.

– Как тебе не стыдно! У нас в семье не принято оценивать людей по должностям! Даже если бы ты был ассенизатором, тебя бы приняли как равного…

– Особенно если бы я цитировал по памяти Ницше и Кафку…

Девушка расхохоталась.

– Тогда вообще бы никаких вопросов не возникло! Ты бы мог быть последним бомжом, преследуемым властями, и тебе дали бы приют и кусок хлеба…

С интеллектуальным чтением у Юры ничего не вышло. Сочинения Кафки казались отвратительным патологическим бредом. Проверяя себя, он предложил книжку отцу. На удивление, один рассказ трезвомыслящему Петру Даниловичу понравился.

– Машина, которая вырезала на теле преступника суть его преступления, – это ведь и есть квинтэссенция судебно-следственной процедуры! – воскликнул отставной подполковник. – Вот наша задача состояла в том, чтобы все эти кровавые каратели осознали то, что они наделали! Но как пробиться в их заскорузлую душу? Как разбудить окаменевшую совесть? Невозможно! А машина позволяла это сделать. Хотя, с точки зрения современных законов, такую технику применять нельзя… Но задумка интересная!

В отличие от отца, ничего интересного в Кафке Юра не нашел.

Не осилил он и Ницше.

«Нет, – отвечал Заратустра, – я не даю милостыни. Для этого я недостаточно беден». Что означает эта фраза? Если кто-то не дает милостыни потому, что он недостаточно богат, то это понятно, по крайней мере, с позиций чистой логики, хотя пожертвовать несколько грошей может и небогатый человек… Но как недостаточная бедность препятствует доброму делу? И может ли бедность быть недостаточной? Рациональный разум Юрия Петровича Евсеева восставал против таких заковыристых загадок.

В результате, жених явно не добрал интеллектуальных баллов, которые открывали доступ в семью «аристократов духа» начитанным ассенизаторам и бомжам. Но он придумал, как компенсировать столь существенный недостаток.

Во-первых, в своем рюкзачке на плече он нес бутылку самого настоящего «Хеннесси»! Майор Ремнев, курирующий «Шереметьево-2», достал его в дьюти-фри по вполне доступной цене.

Во-вторых, он узнал, где выпекаются самые лучшие торты, и сейчас держал в руке огромную коробку с надписью «Ресторан „Прага"» и ярлычком «Изготовлено в 15.00». Торт заказывал Боря Козицкий, на территории обслуживания которого располагалась «Прага», поэтому коммерческие «накрутки» в счет не включались и лакомство обошлось вдвое дешевле.

Тот же Козицкий, и на тех же условиях, договорился в элитном салоне насчет цветов, поэтому в другой руке Юра держал умопомрачительный букет из королевских хризантем.

И, наконец, Евсеев позвонил в районную управу, представился и попросил посодействовать интеллигентной семье в починке сантехники, получив заверение, что все будет исполнено в лучшем виде.

Поэтому сейчас, несмотря на интеллектуальный «недобор», жених чувствовал себя рыцарем, скачущим на белом коне к убогой избушке, чтобы увезти в родовой замок прекрасную возлюбленную.

Правда, с родовым замком было не все гладко: выслушав планы Юры, родители странно переглянулись, а мама Клава, после продолжительной паузы, напряженно сказала:

– Видишь ли, Юрочка, тогда у нас может стать тесновато… Давай прикинем: сорок метров жилплощади, Цезарь занимает столько же места, как человек, да он и есть полноправный член семьи… Ты же не захочешь выставить его в прихожую? Ну вот видишь! А когда нас станет пятеро, как мы разместимся? Нет, мы с отцом, конечно, не против, но Шурочке это может не понравиться…

– Ничего, мамочка, – засмеялся Юра. – Шурочке все понравится!

Но потом, вспоминая эти слова и эти переглядывания, он понял, что родители вовсе не горят желанием принять невестку в своей квартире. Да и действительно: проходная гостиная, где спит Цезарь, и две комнаты «трамвайчиком» – не очень просторно для молодой семьи, особенно в медовый месяц…

Ничего. Хоромы и мебель из карельской березы он Шурочке не обещает. Но и потрескавшейся ванны с облупленным зеркалом – тоже не будет! А с жильем что-нибудь придумается. Сейчас главное – произвести впечатление уже по-настоящему: ловко сбросить рубище архивариуса, красиво попросить ее руки и сердца – короче, удачно спеть арию жениха. Хоть бы не сбиться на чем-нибудь, не пустить «петуха»…

«Беатриса Карловна! Не отлучайтесь от меня ни на миг! Будьте как ангел-хранитель! У них, конечно, только одна вилка слева от тарелки, но сбить они могут, как…»

Юра Евсеев не нашел точного слова, потому что уже нажимал кнопку звонка.

– Слушай, у нас тут такие события! – Глаза Шурочки возбужденно блестели. – Ух ты! Я никогда не видела таких цветов! А торт! Сказка! Сегодня день чудес. Проходи скорей! Там все обсуждают происшедшее…

Юре стало немного неприятно. Он-то считал, что сватовство и есть главное событие! А оно, оказывается, наложилось на какое-то другое…

– А что случилось?

– Сейчас, сейчас, пойдем…

Накрытого стола Юра нигде не заметил. Семейство в том же составе сидело в библиотеке, как и в прошлый раз. Только на этот раз никто не повернул голову в сторону пришельца.

– Нет, это уму непостижимо! – оживленно удивлялась Анна Матвеевна. – Кто бы рассказал, не поверила!

– А мне это кажется очень странным, – качала головой Елизавета Михайловна.

– Да ничего странного! – Петр Петрович сидел с видом победителя и снисходительно улыбался. – Просто кто-то там… – Он поднял палец и указал в обвалившийся потолок. – …прочел мое эссе…

– Я тебя умоляю! – Елизавета Михайловна подкатила глаза. – Ну кто мог прочесть этот затрапезный сборник?

– Есть специальные люди, которые отслеживают серьезные публикации и докладывают кому надо… – уверенно пояснил Петр Петрович. – А времена сейчас какие: Совет Европы внимательно наблюдает за моральным климатом в России, поэтому с интеллигенцией стараются заигрывать! И если во мне увидели носителя новой, революционной идеологии, потенциального лидера, то постараются приручить, задобрить, привлечь на свою сторону…

– И ты на это пойдешь?! – почти выкрикнула Ираида.

– Нет, конечно. Вы же знаете мою принципиальность! Но если мне предложат отремонтировать квартиру, то я возражать не буду…

– Я тебя умоляю!

– Но факт-то налицо!

– Не исключено, что Петенька прав, – кивнула Анна Матвеевна. – Возможно, они демонстрируют, что возврата к мрачному прошлому нет и быть не может…

«Точно, токующие глухари – подходи и стреляй: не шелохнутся, – подумал Юра. – А Шурку они гипнотизируют – словно окаменела, перебить боится!»

Неприятное чувство усилилось. Всадника на белом коне никто не хотел замечать. И элитного букета, и наилучшего торта, и знаменитого «Хеннесси», который, правда, еще таился в рюкзачке…

«Ну, со стрельбой, конечно, я перегнул, а вот, если бы мы с Шурочкой прямо здесь занялись сексом, они бы точно не обратили внимания!»

Эта мысль его развеселила, настроение улучшилось. Он обнял Шурочку за плечи и по-хозяйски поцеловал в щеку, чем вывел девушку из оцепенения.

– Между прочим, у нас гости! – сказала она. И повторила: – Мама, папа, бабушка! Юра пришел!

Интеллектуальные тетерева перестали токовать и перенесли свое внимание на жениха.

– Здравствуй, Юрочка, – заулыбалась Анна Матвеевна. – Здравствуй, дорогой! Где же ты достал такие цветы? А торт из «Праги»!

Она всплеснула сухонькими ручками и ловко раскрыла коробку.

– Какая прелесть! Последний раз я ела такой в пятьдесят третьем году!

– А я таких цветов в жизни не видела! – громко заявила Ираида. – Лиза, ты видела такие цветы?

– Нет, нигде… Очень красивые…

Погруженные в себя восковые фигуры оживали, превращаясь в обычных людей.

Закрепляя успех, Юра шагнул к столу, положил торт и выставил солидную коробку с коньяком, выведя из состояния монументальности папу-не папу.

– «Хеннесси»! Никто не поверит! – Петр Петрович вскочил и протянул гостю руку – Я вижу, парень разбогател! Как я и предсказывал! Ведь я всегда оказываюсь прав! Шура, заваривай чай! Присаживайся, Юрик! У меня тут большая победа!

Шурочка убежала в кухню, а Юра присел к столу.

– Что-нибудь с диссертацией?

Петр Петрович небрежно отмахнулся:

– Бери повыше!

Он победоносно оглядел домочадцев.

– Пусть Лиза расскажет, – посоветовала Анна Матвеевна. – У нее хорошо получается…

– У меня не хуже выйдет, – гордо заявил Петр Петрович. И перевел взгляд на гостя. – Короче, слушай: сегодня утром приходит сантехник, чинит бачок, меняет прокладки в кранах, устраняет течь под раковиной. Заметь, денег не просит! И все вежливо-культурно! Я говорю: «Мы же вроде не вызывали?» А он отвечает: «Не знаю, мне начальство приказало!»

Юра довольно разулыбался и уже открыл было рот, но Петр Петрович не остановился:

– Сколько лет течет, никто не шевелился, а тут сам пришел по приказу начальства! С чего бы это? А?

Юра вновь хотел прояснить вопрос, но Беатриса Карловна покачала головой: «Перебивать хозяина некрасиво! Дождись паузы, тогда и говори…»

– Да с того, что наверху прочли мое эссе!

«Господи, так вот из-за чего весь этот сыр-бор! – изумился Юра. – Из-за сортирного бачка!»

Разубеждать Петра Петровича не имело смысла, ибо этим подрывался авторитет хозяина дома и принижались его достоинства. Поэтому Юра перестал улыбаться и сидел молча, слушая про то, как какие-то «они» заигрывают с потенциальным лидером нации папой-не папой, дабы не вызвать международного скандала. Про свой вклад в международное дело починки сортирного бачка он решил не говорить. Беатриса Карловна одобрительно кивнула.

В комнату влетела Шурочка со стопкой тарелок в руках.

– Что это Юра такой грустный? Папа, ты его совсем замучил!

– Действительно, Петенька, прекращай, – вмешалась Анна Матвеевна. – Может, Юра хочет что-то сказать…

Ираида саркастически улыбнулась, обнажив свои замечательные зубы.

– Он же в прошлый раз книжки взял, вот пусть и расскажет – что прочитал, что понял… С «Хеннесси», мы видим, у него хорошо. А вот как с Кафкой?

– Ну что ты вяжешься к мальчику, Ираида? – заступилась Анна Матвеевна. – Молодой мальчик, работает в архиве… Он же не из Литературного института!

– С Кафкой у меня неважно, – самокритично произнес Юра. – Да это в жизни и не самое главное…

– А что главнее? – Ираида артистично выгнула бровь. Но это ее не украсило.

– Главнее то, что я предлагаю Шурочке выйти за меня замуж. На самом деле я не работник архива, я офицер ФСБ. За особые заслуги мне присвоено внеочередное звание капитан…

Итак, рубище было сброшено, и позолоченные латы сверкнули в косых лучах уличного солнца. Но их никто не видел. Наступила ужасная тишина, все замерли. Впечатление было такое, что Юра громко испортил воздух либо цинично выставил на всеобщее обозрение свой половой орган.

– ФСБ, говоришь?! Ну… Ты даешь! – хрипло сказал Петр Петрович. – Значит, по мою душу?

– ФСБ… – страшно меняясь в лице, спросила бабушка. – Это – КГБ?!

– Это КГБ, МГБ, это ЧеКа, – подтвердила Елизавета Михайловна и плотно стиснула губы.

Ираида вытянула палец с облупившимся маникюром, совершенно неприлично указывая на побледневшего Юру Евсеева:

– Он – гэбист! Ты привела в дом гэбиста!

– Нет, – вскрикнула Шура. Тарелки поехали из рук, но девушка успела их подхватить и прижать к груди. – Шутка? – спросила она у Юры. – Ты так пошутил?

– Какая шутка?! – нервно комкала скатерть Елизавета Михайловна. – Он делает тебе предложение! Какие тут могут быть шутки! Отвечай ему! Хочешь быть… обеспеченной дамой! Вся – в награбленных бриллиантах и собольих накидках!

– Что вы такое говорите?! – искренне возмутился Юра.

– Она правду говорит, – мертвым голосом произнесла Анна Матвеевна. – Мне было пять лет. Я все видела. Приехали на черной машине. Забрали моего папу. Все перевернули вверх дном. А когда уходили, у одного из рукава выпала серебряная ложка. Он подобрал и спрятал обратно в рукав. Потом уехали. А потом… приехали на грузовике. И вытащили… Все. Я помню – мой любимый черный такой буфет, очень старинный, внизу можно было спрятаться, я часто пряталась… И комод. Мама кричала, плакала. А они носили. Мы хорошо жили. Профессорская семья. Шубы унесли. Посуду. И бриллианты тоже, господин капитан. Мамины. Ей от ее матери достались. Фамильные, как говорится. У мамы на руках были колечки, так она засунула руки под мышки… Потом стали требовать паспорт, она стала вроде искать и будто не нашла. Она кричала, что это я куда-то спрятала, трясла меня: где, где, вечно ты играешь с документами… Я испугалась, стала плакать. Этот… Гэбэшник… На маму орал: давай паспорт! Я вспомнила, как мама прятала деньги, завернутые в газетку, за трубы в туалете. И сказала: в туалете! Мама стала кричать, что я утопила паспорт в туалете, и как она теперь будет без документов… И тот плюнул. Я побежала за машиной. Мой буфет покачивался, я смотрела на любимые черные розы, а мама подбежала ко мне, стала целовать и говорить, что я умница, что сказала про туалет… А потом, господин капитан… Нас везли очень долго в ссылку. Вши. Голод. С какой-то станции повезли в грузовиках. Сбросили в лесу. Рассказать вам, как мы шли пешком хоть до какого-нибудь жилья? Во что могли превратиться ножки пятилетней девочки? В месиво.

Все молчали.

– Тогда было страшное время, – вымолвил наконец Юра Евсеев. – То время… осуждено. Это совсем другое…

– Шуру, моего мужа, отца Шурочки, посадили в восемьдесят втором, – сказала Елизавета Михайловна. – За то, что переводил Генри Миллера, перепечатывал и давал читать друзьям. Он сгинул, как и мой папа. А Генри Миллер свободно продается в магазинах.

– Часы! – вдруг ожила Анна Матвеевна. – Вам понравились старинные часы!

Юра обернулся к ней.

– Они были в ремонте! Мама отдала квитанцию Степаниде Ивановне, дворничихе! Она их получила! И сохранила! Она и квартиру нам сохранила! Написала заявление, что просит жилплощадь врагов народа отдать ей, многодетной… У нее все дети повырастали и переженились, пока мы вернулись! Мы – боялись! Мы только в пятьдесят пятом, когда уже точно знали, что…

Она заплакала.

– Уходите, – глядя в сторону, приказала Елизавета Михайловна.

– Шурочка! Скажи что-нибудь! – Юра повернулся к ней.

Лицо девушки было мертвенно-белым. Она прислонилась к стеллажу с книгами, вцепившись пальцами в полку.

– Это… Это ужасно! Как ты мог?! Ты меня обманул! Ты допрашиваешь людей, да?..

– Конечно, – ответил Юра Евсеев. – На трех языках. Если это необходимо. В присутствии адвоката и переводчика. Цивилизованно. Я никого не бью. Не истязаю. Сейчас – другое время.

– А за что тебе досрочно дали капитана? Ты кого-то арестовал?

Юра кивнул.

– Шпиона.

– Знаем мы этих шпионов! – зло процедила Ираида. – А за нас вам какое звание дадут? Полковника? Или генерала?

– Что за ерунда!

– Молодой человек, я попрошу вас покинуть наш дом! – строго сказала Анна Матвеевна.

– И заберите ваши подачки! – добавила Елизавета Михайловна. – Мы к ним не притронемся!

– Забудьте сюда дорогу! – по-прежнему зло сказала Ираида.

– И передайте своим начальникам, что, если меня арестуют, поднимется международный скандал! – пригрозил папа-не папа. – За моей судьбой наблюдают друзья из Парижа…

Юра встал и внимательно оглядел всех. Беатриса Карловна куда-то испарилась, и он был предоставлен сам себе.

– Я передумал. Я, пожалуй, внимательно прочту Кафку. Мне стало интересно, как может человек, сто лет назад переживший страшное горе…

– Шестьдесят пять, – поправила Анна Матвеевна.

– Хорошо. – Юра просто взвился от негодования: – Шестьдесят пять! Человек пережил что-то невообразимое, залез в щель, как таракан, там, в щели, он живет только тем, что пережил, и ему – нравится это! Может быть, Кафка прав? Притерпелость к злу влечет вечное ожидание зла?

– Не надо, – покачала головой Елизавета Михайловна. – Интеллектуальные размышления у вас плохо получаются. Уходите, наконец! Вы нам неприятны!

Шурочка, как сомнамбула, вышла за ним в прихожую. Юра обнял ее за плечи:

– Собирайся, пойдем ко мне. Завтра мы подадим заявление…

Она качнула головой, резко отстранилась.

– Ты другой. Ты обманывал меня. Ты попрекал меня тем, что я не девушка…

– Я и не думал… Я хочу на тебе жениться!

– Конечно, и у палача есть, наверное, жена… Дети. Но я не представляю себя в такой роли…

– Кто палач?! Да ты просто дура! Вы все…

Он не хлопнул дверью, хотя очень хотелось. Быстро сбежал по ступенькам, долго возился с заедавшим замком парадного. Эта заминка спасла его от летящего сверху торта.

«Плюх!» – брызнули во все стороны брызги суфле, крошки шоколада и кусочки воздушного теста. Мгновенно слетелись голуби и вороны – как же, манна небесная.

– Правильно, – сжав зубы, сказал Юра Евсеев вслух. – Торт сделан в пятнадцать часов. В восемнадцать он должен быть съеден. Все идет по расписанию.

Сверху слетел букет, и он шарахнулся в сторону, чтобы не получить по голове бутылкой. Но «Хеннесси» из окна так и не вылетел.

«Совершенно секретно.

Русский отдел. Фоуку.

Задание „Зениту" передано обычным порядком. Визуальным контролем съём информации лично адресатом установлен. Подтверждение не получено в связи с повышенными требованиями „Зенита" к обеспечению конспирации. Однако факт отсутствия отрицательного ответа говорит о том, что „Зенит" приступил к выполнению задания.

Московская резидентура.

Бицжеральд».

Конец первой книги

Ростов-на-Дону, 2006

  Евгений, ubooki.ru 05-01-2014 На сайте очень много литературы. Можно найти много интересных книг (детективы, романы, фантастика и т.д.). Удобный и простой поиск.
Источник: http://ubooki.ru/%D1%85%D1%83%D0%B4%D0%BE%D0%B6%D0%B5%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%B5%D0%BD%D0%BD%D0%B0%D1%8F-%D0%BB%D0%B8%D1%82%D0%B5%D1%80%D0%B0%D1%82%D1%83%D1%80%D0%B0/%D0%B1%D0%BE%D0%B5%D0%B2%D0%B8%D0%BA%D0%B8/%D1%80%D0%BE%D0%BA-%D0%BD-%D1%80%D0%BE%D0%BB%D0%BB-%D0%BF%D0%BE%D0%B4-%D0%BA%D1%80%D0%B5%D0%BC%D0%BB%D0%B5%D0%BC/




Зеркальная кассета своими руками

Зеркальная кассета своими руками

Зеркальная кассета своими руками

Зеркальная кассета своими руками

Зеркальная кассета своими руками

Зеркальная кассета своими руками

Зеркальная кассета своими руками

Зеркальная кассета своими руками

Похожие новости:












Своими руками избушка бабы яги
Арка под виноград своими руками фото
Почему нельзя на операцию с накрашенными ногтями
Во время месячных болят ноги почему
Как сделать чтоб месячные раньше закончились
Шиномонтаж своими руками скачать видео
Почему вегетарианцы не едят мясо
Что можно сделать из меха своими руками
Как сделать оружие из лего которое стреляет
Коврики своими руками на табуретки
Как самому сделать диагностику ходовой автомобиля
Как сделать вкусную начинку для пирожков из картошки
Как в вк сделать скрин и отправить в вк